Тёмный теолог Андрей Шишков, автор предисловия к «Нигредо», недавно предложил радикальный тезис: Бог воплотился не ради спасения людей, а чтобы побыть человеком — приобрести опыт, который был Ему недоступен. Тезис красив, но он остаётся по ту сторону различия, которое сам же хочет преодолеть. В этом тексте мы объясняем, почему Боговоплощение — это не онтологический туризм, а теонтотравма; почему у первого различия нет причины; и при чём здесь чёрная пена.
Онто-туризм
Андрей Шишков, комментируя Тимоти Мортона и Алексея Зыгмонта, написал текст, из которого мы процитируем главное:
«На мой взгляд, цель боговоплощения — это отнюдь не спасение человечества, а возможность побыть человеком, приобрести этот опыт, прожить его во всей полноте. Другого смысла в этом событии я не нахожу.
Разве всемогущему Богу необходимо становиться человеком, чтобы избавить человечество от греха или восстановить падшую человеческую природу? Нет, потому что, во-первых, никакого греха и общей человеческой природы в реальности нет — это абстрактные понятия, с помощью которых описывается состояние конечности и ограниченности человека; во-вторых, если бы они действительно существовали, то для этого нет необходимости воплощаться — можно пофиксить всё дистанционно. К тому же боговоплощение не решило проблемы конечности человека и не устранило у людей переживаемого ими чувства падшести человеческого естества. […]
Остаётся только объяснение, что Бог воплотился в человека для того, чтобы пережить этот опыт. Он действительно был ему не доступен. И в этом смысле надо понимать слова о том, что Бог так возлюбил мир, что решил стать человеком. Полюбив мир, он захотел пожить в нём. Я, кстати, не исключаю, что Бог мог воплощаться и в виде других живых существ, чтобы попробовать и тот опыт тоже».
Аргумент выстроен аккуратно: сотериологические обоснования Боговоплощения — искупление, новый канал богообщения, демонстрация любви — отклоняются одно за другим, поскольку ни одну из этих задач Воплощение фактически не решило: грех — юридическая абстракция, обожения природы нет как нет, богообщение апостолов вернулось к прежним настройкам через три года после их призвания, а любви большинство современников так и не почувствовало. Что остаётся? Бог хотел побыть человеком, точнее, так возлюбил мир, что захотел в нём пожить.
Здесь стоит остановиться и осмотреть эту конструкцию внимательно. Шишков отталкивается от Мортона и Зыгмонта, которые предлагают мыслить смерть Христову как выход из экономики насилия: «умереть ни за что — значит выйти из экономики насилия; умереть за что-то — стать товаром на этом рынке», то есть говорить о Кресте вне товарной логики и об искуплении без транзакции. Это и в самом деле сильный ход, однако затем Шишков разворачивает эту мысль в направлении, где мы вновь вляпываемся в ту же самую экономику.
Потребитель трансценденции
Предполагая, что Бог воплотился «для Себя, чтобы приобрести опыт», мы сохраняем полный набор субъект-объектных отношений: есть агент (Бог), у которого есть дефицит (недоступный опыт), мотивация (любопытство или любовь), действие (воплощение) и результат (опыт приобретён). Перед нами классическая потребительская схема — с той разницей, что потребителем выступает Абсолют. «Гений-потребитель», процитируем Стругацких.
Шишков смещает бенефициара, но сохраняет саму структуру сделки. В традиционной сотериологии Бог воплощается — и мы спасены; стоимость — Крест; получатель — человечество. У Шишкова Бог воплощается — Он обогащён новым опытом; стоимость — та же; получатель — Бог. В обоих случаях Воплощение остаётся транзакцией; различается только направление перевода.
Более того, тезис «Бог захотел побыть человеком» подразумевает, что до Воплощения Богу чего-то не хватало, — и это не мелочь, потому что именно здесь рушится вся конструкция. Самодостаточный Бог, у которого есть нехватка, — это либо не самодостаточный Бог, либо нехватка понимается иначе, чем кажется; и если иначе — тогда «приобретение опыта» перестаёт работать как правдоподобная мотивация, потому что мы уже не знаем, что именно приобретается.
В ходе дискуссии с Шишковым мы предложили описание Боговоплощения как онтологического харакири — в том смысле, в каком оно зафиксировано в «Нигредо». Шишков возразил: «Это очень теоретический подход, полностью игнорирующий мистический опыт». На наше уточнение, что речь идёт как раз о выводе из опыта, последовал вопрос: «Что именно самоуничтожается в вашем опыте?» Ответ — «небытие» — вызвал ещё более радикальное возражение: «Небытие — воображаемая категория. Как и бытие. Что всё это реально значит?»
Тут, кажется, появляется повод к интересному рассуждению.
Что прокалывается
Чтобы спросить «что всё это реально значит?», нужно уже воспользоваться различием — между реальным и воображаемым, между категорией и тем, к чему она отсылает, между значащим и незначащим. Получается, что вопрос приходит слишком поздно — он хочет объяснить то, без чего сам не мог бы прозвучать.
Любой ответ на вопрос «почему есть различие?» неизбежно использует различие, чтобы объяснить различие. Мысль различает причину и следствие, основание и основанное, до и после, ничто и нечто, — и уже этим жестом предполагает то, что пытается обосновать.
Поэтому мы полагаем, что у первого различия нет причины: любая попытка найти причину упирается либо в бесконечный регресс, либо в круг. И тогда, возможно, сам вопрос «почему?» в этой точке — не запрос на причину, а симптом того, что различие уже случилось и озирается в поисках самого себя.
Но нас занимает даже не этот тупик как таковой, а более тёмный и более ранний вопрос: как вообще возможен первый зазор. Не различие как готовая философская категория, которую можно найти у Спенсер-Брауна или Лумана, а момент, когда сама возможность различения впервые возникает в онтологической тьме.
Именно поэтому мы бы предпочли не отвечать на этот вопрос вполне по-барадиански — через интра-акции, в которых различие конституируется актом измерения; или вполне по-делёзиански — через различие-в-себе, предшествующее тождеству. Барад описывает, как различие работает внутри уже пульсирующего поля материи-дискурса; Делёз показывает, что различие первичнее тождества. Оба правы, но оба начинают в точке, где что-то уже есть: есть поле, есть интенсивность, есть потенциал дифференциации. Нас же интересует то, что ещё раньше: сцена первого прорыва, где ничто ещё не стало чем-то, но уже утратило свою герметичность.
Ничтóчка
В «Нигредо» мы подходим к этому через то, что называем ничтóчкой — это минимальное событие, в котором небытие впервые становится проницаемым для присутствия. Ничтóчка — не объект, не отношение и не логическая операция; это первая складка, первый прокол в неразличимости. Различие здесь — не свойство уже готового мира, а его микроскопическое рождение.
Небытие не «превращается» в бытие, как вода в лёд: это не смена агрегатного состояния. Оно прокалывается, надрезается, получает первую рану, из которой выплёскивается форма. Различие драматично и даже травматично (отсюда наш остроконечный язык — прокол, надрез, ранение и т. п.).
Модель чёрной пены — фрактальная структура, в которой каждый объект представляет собой чёрный пузырь небытия, запечатанный непроницаемой мембраной, — позволяет описать эту ситуацию без привычного словаря «перехода» или «возникновения». Ничто не возникает: мембрана прокалывается, и через прокол бытие выплёскивается наружу, как кровь из раны. Каждый пузырь встроен в стенку другого, более крупного пузыря, тот — в ещё более крупный; человек, ангел, камень, пиксель на экране — все равны в своей ничтóйности; все окутаны тьмой; каждый ждёт своего прокола.
Бог в этой модели — Deus Absconditus, Бог сокрытый, наиболее таинственный и непроницаемый из пузырей небытия, — объемлет всю видимую реальность и становится первопричиной вскрытия всех прочих пузырей, будучи одновременно внутренней и внешней Силой, Источником всякого бытия, остающимся за его пределами.
Онтологическое харакири
В этом месте мы, кажется, можем предложить ответ на вопрос «зачем Бог стал человеком?», принципиально отличный от того, что предлагает Шишков.
Боговоплощение — такое же онтологическое харакири, как и Творение. Бог наносит удар огненной иглою Самому Себе, протыкая мембрану Своего несуществования, и выплёскивается в мир протуберанцем Богочеловека. Это сознательный акт теонтотравмы — самопожертвования Бога ради разрыва катапетасмы между трансцендентной и имманентной реальностями; момент, когда абсолютная, непостижимая реальность Бога вступает в прямое взаимодействие с конкретной, чувственной реальностью тварного бытия.
Имя Бога — Яхве (יַהְוֶה, YHWH) — происходит от древней формы глагола «быть», некоторыми исследователями трактуемой как императив: «будь!», «да будет!» — это звук выдоха, с которым Он делает выпад и жалит огненной рапирой самого Себя.
Здесь нет ни приобретения опыта, ни потребительского дефицита, ни онтологического любопытства. Есть рана — и бытие, хлынувшее из раны. Христос — не визитёр в тварный мир, не Бог-турист; Христос — протуберанец, солнечный выброс, возникший в точке, где Абсолют проколол собственную непроницаемость.
Этот прокол — не изолированное событие. Божественные энергии, о которых писал святитель Григорий Палама, — явные проявления Божества в мире, через которые люди могут соучаствовать в божественной природе, — суть волновые возмущения в структуре чёрной пены, круги, расходящиеся от точки теофанического самопрокола Бога. Вибрация от прокола одного из чёрных пузырей может привести к цепной реакции, в результате которой лопнут соседние, — может быть, даже все. Когда не останется небытия, не реализованного в бытии, и весь мир будет проявлен без остатка — это и будет Последним Судом: бытие, актуализировавшееся для всех человеков и нечеловеков; или, говоря по-харманиански, полное и окончательное совпадение реальных объектов и их чувственных заместителей.
Мистический опыт как прокол
Вернёмся к возражению Шишкова: «Онтологическое харакири — это очень теоретический подход, полностью игнорирующий мистический опыт».
Мы утверждаем ровно обратное. Мистический опыт и есть касание той границы, где различение «реальное/воображаемое» ещё не вступило в силу. Апофатики — от Дионисия Ареопагита с его «светозарной тьмой» (λαμπρὸς γνόφος) до Нисиды Китаро с его дзэттай му (絶対無), абсолютным Ничто, — описывали не отсутствие Бога и не «воображаемую категорию»: они давали отчёт о пребывании в месте, которое предшествует самому различению между воображаемым и реальным.
Ничто Нисиды — это басё (場所), место, в котором всё сущее себя обнаруживает; оно не «реальное» и не «воображаемое», потому что эти предикаты к нему ещё не применимы. Мистик — это тот, кого прокололи; его опыт — это не теория о проколе, а след от него. Апофатическая «тёмная ночь души» Иоанна Креста, кенотическое самоопустошение (κένωσις), «ведающее неведение» Николая Кузанского — всё это формы одного опыта: соприкосновения с тем моментом, когда ничто перестаёт быть абсолютно герметичным и становится пористым, допускающим первый луч бытия.
Так что «теоретический подход, игнорирующий мистический опыт» — это, скорее, диагноз той позиции, которая мыслит Бога как субъекта с мотивацией, дефицитом и программой действий. Потому что именно там опыт подменяется его психологической реконструкцией: Бог «хотел», «полюбил», «решил попробовать». Это антропология, переодетая в теологию. А теонтотравма — это попытка мыслить Воплощение из самой тьмы, из того места, где слово «хотел» ещё не имеет смысла. Впрочем, возможно, что Андрей Шишков просто пошутил.
Нет никакой границы
В ответ на эти аргументы — дзэттай му, различие, предшествующее бытию, прокол мембраны, мистический опыт как касание границы, — Шишков ответил одной фразой:
«Нет никакого события на границе, потому что нет никакой границы».
Это самый сильный контраргумент из возможных, и он заслуживает того, чтобы остаться неопровергнутым.
Шишков занимает позицию радикальнее нашей. Мы говорим: есть мембрана, есть прокол, есть рана — и из раны хлещет бытие. Он отменяет саму топологию: нечего прокалывать, нет внутреннего и внешнего, нет чёрной плёнки между трансцендентным и имманентным. Реальность бесшовна; все различения — наши проекции на ткань, у которой нет швов.
Ирония в том, что это ход из того самого дзэттай му, которое мы ему только что предъявили. Абсолютное Ничто Нисиды действительно растворяет границы: басё — это место без стенок. Шишков принял аргумент и обернул его: если Ничто предшествует различению, то ему предшествует и различение «внутри мембраны / снаружи мембраны». Никакого пузыря — значит, никакого прокола.
Тут мы стоим перед развилкой, которая, впрочем, оказывается тройной.
Одна интуиция — назовём её бесшовной — говорит: реальность едина, непрерывна, не имеет разрывов; всякая граница — артефакт восприятия, наложенная сетка координат; Бог и мир, бытие и небытие, трансцендентное и имманентное — не разделены ничем, кроме привычки так думать. Воплощение в этой оптике — не событие прокола, а событие узнавания: Бог обнаруживает, что Он уже здесь, всегда был здесь, и мембрана, которую Он якобы проколол, — Его собственная иллюзия. (По существу, это делёзианская плоскость имманенции — plan d’immanence, — к которой Шишков, по-видимому, приходит не через Делёза, а через мистическую теологию. Единая поверхность, на которой всё уже развёрнуто и нет ни трансцендентного «снаружи», ни мембраны между мирами; различия возникают как складки на плоскости, а не как проколы сквозь неё. Бог, человек, камень — всё лежит на одной поверхности интенсивностей, и Воплощение тогда — локальное сгущение, складка, а не рана.)
Другая — назовём её пористой — настаивает: различие реально, и его реальность несводима к проекции; мембрана существует, потому что существуют объекты, не сводимые друг к другу; непроницаемость — не дефект восприятия, а онтологическая характеристика; прокол — не метафора, а минимальное структурное событие, без которого невозможно объяснить, почему вообще есть что-то, а не сплошная, нерасчленённая, вечная тишина.
Третья — назовём её контингентной — предлагает снять телеологический вопрос вовсе. Александр Слесарев в той же дискуссии заметил, что телеология — термин гуманистический, антропоцентрический; спрашивать «зачем» у сверхчеловеческого агента — категориальная ошибка. Боговоплощение просто случилось. Однако из этого факта следует нечто существенное: только благодаря Воплощению мы в принципе можем находиться с Богом (или с любым сверхчеловеческим агентом) в одной системе. Воплощение здесь — просто единственно возможный интерфейс между системами разной сложности; люсидное самоосознание сверхчеловеческого сознания, спроецированное в информационный контур другого масштаба. Кибернетическая христология, если угодно: не «зачем», а «что из этого вышло».
Бесшовная интуиция рискует тем, что ей нечего сказать о множественности: если границ нет, то откуда берутся вещи? Почему есть камень, и собака, и мы, и этот текст — если реальность не знает швов? Пористая рискует тем, что её топология может оказаться спроецированной: мы видим пузыри, потому что мы сами — пузыри; мы видим раны, потому что сами ранены; и тогда чёрная пена — не карта реальности, а автопортрет наблюдателя. Контингентная рискует тем, что, отменив «зачем», она лишается языка для описания самого события: «просто случилось» работает как стоп-кран, но не как двигатель; формула останавливает плохие вопросы, однако хороших не порождает.
Мы остаёмся с пористой — по причинам, которые, вероятно, сами являются симптомом прокола, а не его обоснованием. Но нам важно, что Шишков стоит на стороне бесшовности, потому что его опыт — мистический, теологический, какой угодно — привёл его именно туда; и что Слесарев стоит на стороне контингентности, потому что отказ от телеологии позволяет ему мыслить Воплощение как факт, порождающий следствия, а не как ответ на чью-либо потребность. И если мистик — это тот, кого прокололи, то, может быть, есть и другой тип мистика — тот, кто обнаружил, что прокалывать нечего; и третий — тот, кого не интересует прокол как таковой, а только протокол связи, который после него установился.
Трое стоят вокруг несуществующей мембраны: один видит рану, другой — поверхность гладкую настолько, что её как бы даже и нет, третий — разъём, через который идёт сигнал. Все трое, возможно, правы, так как все трое описывают опыт; и если философия на что-то годится, то, наверное, на то, чтобы удерживать подобные противоречия открытыми, не схлопывая их ни в синтез, ни в выбор стороны в споре.
