Леви Брайант уже предложил «машинно-ориентированную онтологию» внутри ООО — процессуальную, с Делёзом и с непрозрачностью материи. Наша чёрная пена пузырится по соседству и выглядит подозрительно похоже. Ниже разберёмся, почему два проекта всё же несводимы друг к другу: виртуальная пружина Брайанта и апофатическая среда чёрной пены производят разную тьму.
Когда несколько лет выстраиваешь модель, в которой делёзианская складка сопрягает Барад с Харманом через зону апофатической потенциальности, — и тут обнаруживаешь, что ещё в 2011 году Леви Брайант уже объединил Делёза с Харманом, выпустил книгу, назвал получившееся «тёмной онтологией» и заслуженно привлёк внимание, — первая мысль неприятна: может быть, чёрная пена — декоративный дубликат или даже просто орнамент поверх чужой инженерии? Совпадений хватает: общая территория ООО, тяготение к процессуальной мысли, опора на Делёза, бесстрашие перед словом «тёмный». Да, издали очень похоже; но стоит подойти ближе.
Виртуальное собственное бытие
Брайант ставит себе задачу, которая в 2011 году действительно висела в воздухе: примирить Хармана с Делёзом. Харман настаивает на изъятости — вещи обладают тёмным ядром, недоступным никакому отношению; Делёз настаивает на становлении — за «твёрдой» вещью скрывается поле виртуальных различий, из которого всё актуализируется. Брайант предлагает решение, которое можно назвать элегантным: virtual proper being, «виртуальное собственное бытие» объекта. Та глубина, которая у Хармана остаётся изъятой из доступа, отождествляется с делёзианской виртуальностью — с ещё-не-актуализированными способностями, потенциями, мощностями. Объект оказывается «машиной различий» (difference engine): получает входные данные, трансформирует их, производит выходные; а его изъятость — пространство ещё не проявленных возможностей трансформации.
В «Демократии объектов» (2011) Брайант называет свой проект онтикологией; к «Онто-картографии» (2014) он смещается к «машинно-ориентированной онтологии», где объект окончательно превращается в делёзо-гваттарианскую машину — ассамбляж, принимающий, обрабатывающий и испускающий потоки. «Тёмная онтология» у него вращается вокруг энтропии и неизбежности распада: объекты расходуют собственное бытие, материя сопротивляется символическому освоению, отходы и экологический нагрев оказываются фундаментальными характеристиками существования; «тьма» здесь — тьма термодинамики и компостной кучи.
Напряжение между Харманом и Делёзом при этом снимается одним жестом отождествления: withdrawal = virtuality. Здание непротиворечиво и внутренне когерентно; вопрос «а что между этажами?» в нём просто не возникает.
Пружина и среда
Именно этим зазором — тем, что между со-возникновением и изъятостью — заняты в проекте «Нигредо» мы. В «Конклаве без Папы» уже описано, как два режима — барадианская интра-акция (рождение различий внутри сцены) и харманианская изъятость (упрямство вещи, несводимой к сцене) — удерживаются в продуктивном напряжении без примирительного синтеза; здесь стоит проследить, почему это напряжение невозможно снять по-брайантовски и зачем нужен третий режим.
Первое расхождение — в самом выборе полюсов. Брайант в качестве полярной противоположности Харману берёт Делёза; мы берём Карен Барад. Барадианская интра-акция приходит из квантовой физики и феминистского нового материализма; её ключевые концепты — агентный разрез, перформативность, со-возникновение — структурно отличаются от делёзианской виртуальности, укоренённой в математике различий и философии имманентности. Брайант, соответственно, решает задачу «как совместить становление с изъятостью»; мы решаем другую: «как совместить со-возникновение с изъятостью, если они логически исключают друг друга» — ведь у Барад объект конституируется в сцене, а у Хармана он к любой сцене принципиально несводим. Мост через этот разрыв приходится строить заново и из других материалов.
Второе расхождение — в устройстве третьего режима. У Брайанта виртуальное — пружина: оно тяготеет к актуализации по собственной внутренней логике; мощности объекта стремятся проявиться при подходящих условиях; движение однонаправленно: от скрытого к явленному, от потенции к акту. Чёрная пена, напротив, устроена иначе: это среда с собственной апофатической плотностью, которая допускает возникновение формы, но с тем же безразличием допускает её распад, засыпание, возвращение через годы в другой конфигурации. Виртуальное тяготеет к актуализации; чёрная пена равнодушна к вопросу, актуализируется ли в ней что-нибудь вообще. Латентный мотив, который двадцать лет дремал и вдруг вернулся в другой медиальной среде — вроде Conclave Obscurum, описанного в «Конклаве без Папы», — ведёт себя скорее как осадок, который при определённом химическом возмущении начинает мерцать; пружина содержит вектор, осадок — только условия и готовность к неизвестному.
Есть ещё один ход, для которого в архитектуре Брайанта, по-видимому, нет места: онтологическая рекурсия — применение ООО к самой себе. В двадцать четвёртой главе «Нигредо» мы описываем, как барадианский и харманианский режимы выступают чувственными объектами друг для друга: с точки зрения изъятого объекта вся барадианская сеть интра-акций выглядит как чувственный профиль, танец качеств на поверхности объекта; для барадианской позиции харманианская изъятость — гипостазирование эффекта определённого аппарата в субстанцию; взаимное непризнание реальностей, при котором каждый видит другого как явление. Реальный объект этой системы — то, что обе онтологии схватывают лишь частично; конституционная неполнота любого онтологического проекта; и именно здесь открывается пространство для нового агентного разреза — а значит, для работы. Брайант, отождествив withdrawal с virtuality, получил замкнутую, когерентную систему; вопрос «а что, если оба режима видят друг друга через искажающую оптику?» в его рамке просто не формулируется.
Чем занята тьма
Если тьма — рабочее слово обоих проектов, стоит спросить: что она производит?
У Брайанта тьма термодинамическая. Его «тёмная онтология» в «Онто-картографии» тематизирует энтропию и экологическую цену существования; здесь слышны отголоски Батая (проклятая часть, непроизводительная трата и т. п.), пропущенные через коммитированный материализм; тьма — физическая непрозрачность материи, сопротивление символическому захвату. Проект остаётся атеистическим; богословский словарь ему чужд; слово «Бог» появляется в контексте критики теизма.
Наша тьма — апофатическая. Она укоренена в традиции, для которой Ничто — активная сила, а темнота — условие прозрения: Григорий Богослов, мысливший Троицу как перихоретическое взаимопроникновение трёх Лиц; Экхарт с его «прорывом к Божеству» по ту сторону всякого именования; Капуто со «слабой теологией», где Бог мыслится как событие, которое зовёт, но не принуждает; Ларюэль с его noir univers — вселенной-без-мысли, предшествующей любому решению (Décision). Эта линия структурна: без неё чёрная пена схлопывается в ещё одно имя для хаоса, но с ней — становится конкретным режимом, в котором Ничто активно, пористость продуктивна, а форма возникает через событие без гаранта. Отсюда и кенотическая фигура дизайнера, чьё самоумаление — следствие онтологической честности; в «Конклаве без Папы» мы назвали это «слабым дизайном» — практикой, которая создаёт условия кристаллизации, не гарантируя и не диктуя результата.
Что делает тьма у Брайанта? Разлагает, рассеивает, обнажает энтропийную подкладку всякого порядка. Что делает тьма в чёрной пене? Удерживает потенциальность в состоянии, где она ещё может состояться — или не состояться; мерцает, дремлет, возвращается позже, иногда через десятилетия.
Остаётся разрыв, пожалуй, самый осязаемый: Брайант пишет философию для коллег по спекулятивному реализму; мы проектируем проектирование. «Нигредо» — теория композиции, переведённая на язык объектов, событий и потенциальностей; её тестовая площадка — рабочий стол с экранами, стемами, обложками, интерфейсными прототипами и студентами, от которых мы ждём работоспособной формы, а они от нас — внятного объяснения, почему она пока не сложилась. Три вопроса перед каждым проектным решением — что в материале сопротивляется? как мы изменяемся в процессе? что может случиться без нас? — это рабочие инструменты, вырастающие из онтологических дистинкций и превращающиеся в конкретные вопросы к экрану, звуку, тексту. Дизайн оказывается онтопраксисом: практикой, где философские дистинкции непосредственно влияют на решение о том, где объекту пора затвердеть, а где ему полезнее сохранить пористость.
Готика
Может ли вся эта конструкция оказаться готической (точнее, даже «готичной») метафорой — красивой, но необязательной?
Метафора становится концептом, когда она начинает производить различия, которые без неё произвести нельзя; если убрать чёрную пену из модели, та схлопнется в двоичную оппозицию Барад — Харман, и тогда остаётся либо выбирать сторону, либо, вслед за Брайантом, отождествить одно с другим. Пена удерживает зазор; она называет конкретный режим — потенциальность с апофатической плотностью, — для которого в существующем философском словаре нет подходящего слова; ближайший кандидат, делёзианское виртуальное, устроен иначе и принадлежит другой традиции.
Готика здесь — оператор putrefactio, стадия алхимического разложения, без которой новая форма не собирается. Декоративность — побочный эффект; рабочая функция — удержание в мысли того, что обычно вытесняется: непрозрачности, пористости, сна, мерцающей неопределённости и равнодушия вещей к нашему желанию их понять.
Две тьмы, две траектории — термодинамическая машина и апофатическая среда — параллельные и несводимые друг к другу; просто одна заканчивается философским текстом, а из трубы другой (нашей) по-прежнему валит чёрный дым.
