Словарь наш умышленно растрёпан, но это «семейный бизнес»: разномастная ватага терминов вся меж собою родня — в том смысле, который описывал Витгенштейн. Единственное имя территориализирует концептуальный поток; «слабое письмо» предпочитает метастабильность — твёрдый осадок базовых слов на дне, гибриды в дискурсивной толще, чёрная пена свободных метафор сверху.
Книга-шоггот
Мы должны объясниться насчёт странной терминологической пены, пузырящейся на полях нашего текста.
Вообразите книгу, которая шипит, как шампанское, а её обложка меняется каждый раз, когда вы моргаете. На наших страницах появятся термины анарх-акторный, анарх-аттракторный, хаотектурный, анархонтологический, анархитектурный, кажется, ещё анархаотектурный (а если нет, то — на, вот возьми его скорей), джазовый, чёрный, нежный — все эти слова, за вычетом некоторых нюансов контекстуального характера, звучат в одной проблемной зоне и образуют семейство родственных концептуальных жестов. Вообще говоря, в философии так не принято. Почему мы не можем определиться с официальным названием концепта? Осмелимся заявить, что наша концептуальная слабость (в том смысле, в котором говорят о «слабой силе», «слабом взаимодействии», «слабой теологии» или «слабом антропном принципе»), наша терминологическая флюидность — это осознанный жест. Любой фиксированный термин территориализирует концепт, который им пытаются обозначить. Закрепляя за явлением единственное имя, мы упаковываем его в субстанциальный объект, который можно присвоить, занести в словарь, классифицировать и в конечном счёте нейтрализовать. Жёсткая терминология — это машина, которая останавливает и срезает поток, и это плохо сказывается на его процессуальной природе. Выбрав одно слово, мы бы попали под «власть логотипа», а нам это ни к чему.
Наши концептуализации ориентированы на процессуальность, а не субстанциальность. На становление (а не состояние), на пустоту (а не присутствие), на растрату (а не аккумуляцию). Именно поэтому стратегическая эластичность нашей терминологии является не проблемой, а методологической необходимостью. Если воспользоваться термином Делёза и Гваттари, то «тело без органов» [1] — это именно то, чем, по нашему замыслу, должна оставаться наша книга: шогготом, состоящим из вязкого газированного геля.
Как мы знаем из повести Г. Ф. Лавкрафта «Хребты безумия» [2], шогготы непрестанно меняют форму и объём. За много миллионов лет они сохранили ужасающую аморфность, флюидность, пузырчатость, осклизлость, чудовищность, кошмарность, но главное — развили в себе интеллект и агентность, в частности способность противостоять гипнозу звездоголовых Старцев. Лавкрафт пишет:
▌Шогготов всегда контролировали посредством гипнотического внушения. Повинуясь ему, они формировали в студенистых телах временные ткани и органы для полезной работы, однако потом их силы самомодификации начали включаться независимо, генерируя результаты прошлых внушений. По-видимому, они развили полустабильный мозг и независимую, не всегда послушную волю — отражение воли создателей.
Обратите внимание: шогготы развивают автономию именно через непослушание языку своих создателей. Так и наши концепты становятся собой, ускользая от централизованного именования, ведь любой жёсткий термин — это «о́рган», который структурирует и ограничивает динамику концепта, тогда как терминологическая флюидность, напротив, гарантирует идеям витальность. Теперь, когда никто не заставит нашего шоггота отращивать себе органы, производящее желание [1] сможет циркулировать в нём беспрепятственно, оставаясь в состоянии чистого потока потенций и интенсивностей.
Это придумали не они
Конечно, стратегию отказа от жёсткой фиксации понятий (нигредо-философствование) придумали не Делёз и Гваттари — это древний философский жест.
Можно ли реку прибить гвоздями к руслу? Лао-цзы пишет [3]: «Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное Дао». Отказ от однозначного именования становится методологическим принципом, поскольку любая попытка заключить Дао в клетку определения убивает его текучую сущность. Вместо этого даосская мудрость использует зыбкие и сменяющие друг друга метафоры — вода, долина, женское начало. Приблизиться к невыразимому способен лишь тот, кто не претендует на полное схватывание.
Ницше [4] задолго до Делёза осознавал тиранию фиксированной терминологии. Сама структура языка с его предикативной логикой навязывает метафизику субстанций, от которой Ницше пытался освободиться через самоподрывную работу своих понятий: каждый термин у него рождается, трансформируется, умирает и возрождается в новой форме.
Хайдеггер [5] довёл эту практику до предела, создавая неологизмы и пользуясь архаичными немецкими словами, чтобы вырваться из метафизической тюрьмы языка. Dasein, Ereignis, Geviert — это даже не термины, а гиперссылки на то, что ускользает от схватывания.
Витгенштейн [6] показывает, что многие понятия не объединены единым набором необходимых и достаточных условий, а скорее связаны сетью «семейного сходства» (Familienähnlichkeit). Кажется, семья — очень хорошая метафора для описания связей внутри множества наших терминов и концептов: ни один из её членов не определяет окончательную сущность описываемого феномена, но каждый участвует в нём на собственных основаниях. Наши термины — анарх-акторный, хаотектурный, нежность — образуют именно такую семью: не связанные жёстким определением, но узнающие друг друга, как родственники узнают друг друга по походке или родинке.
Ткань под ногами номада
Что делать с термином, который отказывается сидеть на своём словарном месте? В «Тысяче плато» [7] Делёз и Гваттари пишут о «номадических концептах», которые не привязаны к конкретным территориям значения, а дрейфуют, как кочевники в поисках новых смысловых горизонтов, трансформируются и непрестанно пересобираются в новые констелляции. Поэтому наша терминологическая расхлябанность сохраняет подвижность мысли даже тогда, когда, казалось бы, мы зашли в тупик.
Каждый из явленных в нашей книге вариантов активирует свой набор коннотаций, например:
● анарх-акторный подчёркивает неиерархическую агентность и автономию элементов; ● анарх-аттракторный вводит хаосологическое измерение; ● хаотектурный указывает на продуктивный потенциал дезорганизации; ● хаотехнический предлагает альтернативу «космотехнике» Юка Хуэя [8]; ● анархонтологический усиливает хайдеггерианские и дерридеанские линии («анархический + онтологический + хонтологический»); ● анархитектурный отсылает к материальной практике Матта-Кларка [9]; ● анархаотектурный комбинирует анархию, хаотизм и архитектуру; ● джазовый намекает на использование ритмоаналитического подхода; ● чёрный связан с визуальной, политической и метафизической семантикой черноты как символа сопротивления, потенциальности и тайны; ● нежность выводит на первый план экзистенциальные, эмоциональные и духовные импликации нашего проекта,
…и, мы полагаем, пока на этом стоит остановиться, потому что комбинаторные возможности грандиозны, а глава не резиновая. В совокупности эти термины не формируют иерархию понятий, а сплетаются в ризоматическое тканое полотно, где каждый узел — генеративный термин, порождённый перепутыванием дискурсивных линий, — становится точкой производства концептуального поля, бесконечного во всех направлениях.
Practice what you preach
Терминологическая жидкообразность — это и стилистический выбор, и акт философской честности, ведь концепция как таковая возможна лишь в том случае, если мы сами делаем то, чему учим.
Если мы проповедуем дизайн (в том числе дизайн концептов — философию) через самовычитание, то и со своим терминологическим словарём должны работать через аутолиз определений, растворяющихся под действием каких-то собственных ферментов — или, если угодно, уроборически себя пожирающих.
Таким образом, наша шизоаналитическая, шизофазическая и шизосинтетическая терминологическая манера не только отражает содержание теории, но и сама является её важнейшей частью — практической демонстрацией теоретического принципа, согласно которому окончательной фиксации надо избегать, чтобы ни один концепт не пострадал. Нельзя допускать, чтобы какая-либо из метафор (анархонтологический, анарх-аттракторный, хаотектурный, нежный, чёрный и так далее) монополизировала «правильность» и подменила все остальные, превратившись в бренд или догму.
Аморфный, скользкий, самопожирающий, пузырящийся чёрной пеной словарь-шоггот — вот маскот нашего подхода: анархия, хаотичность, фрактальное самоподобие, движение идей и нежные, миролобзающие прикосновения.
Слабое письмо
Расхлябанность нашего словаря — методологическое продолжение того, что в [[nigredo-30-slaby-dizayn|«Слабом дизайне»]] мы развернём как общую стратегию книги. Если «сильная» терминология присваивает явление по образу метафизического Бога-захватчика, который ни с кем не делится, то наш способ обращения с терминами кенотичен: автор отказывается короновать одно слово, и место остаётся вакантным. Это словарь-этимасия, на которую каждый термин может ненадолго присесть и встать.
В «Нулевой степени письма» (1953) Ролан Барт [10] мечтал об écriture blanche — нейтральной манере письма, освобождённого от ангажированности и идеологического веса; примером ему служил Камю с его L’Étranger [11]. Барт сразу признал утопичность мечты: безусловной «бесцветности» не бывает, любая нейтральность через несколько лет сама становится стилем (что и случилось с подражателями Камю). Мы на нулевую степень и не претендуем; мы выбираем терминологию колеблющуюся — плотную, но отказывающуюся короновать какое-либо из своих имён. От логоцентризма она ускользает через множественность: где Камю выбирал немаркированное слово, мы выбираем разноголосицу.
Витгенштейновская семейность здесь оборачивается чем-то вроде хармановской викарной причинности [12] между концептами. Каждый термин в нашем словаре ведёт себя как самостоятельный объект со скрытым интерьером: хаотектурный и анархонтологический сплетаются перепутанными нами дискурсивными линиями, но до конца друг к другу не сводятся — у каждого остаётся непрозрачное ядро, которое термин раздаёт читателю оболочку за оболочкой, не отдавая до конца, как евхаристический монстр. В зазоре между терминами пузырится потенциальность. У этой семьи нет патриарха и нет иерархии импликаций; мы лишь позволяем терминам становиться relata самим, как пузырькам — сталкиваться, слипаться и лопаться без постороннего вмешательства. Это и есть анарх-акторная сеть — на лексическом этаже, прежде всех остальных.
Чтобы каша не убежала
Согласно принципу неопределённости Гейзенберга [13], некоторые сопряжённые физические величины (например, положение и импульс частицы) нельзя одновременно приписать системе сколь угодно точные значения сопряжённых величин: чем точнее определён импульс, тем менее определённой остаётся координата, и наоборот. Чем настойчивее мы уточняем термин, тем менее живым и гибким он становится, и наоборот: чем шире мы открываем понятие, тем менее точным оно оказывается. Принцип дополнительности Бора [13] вторит: для полного описания феномена нужны взаимоисключающие проекции, и ни одна из них не покрывает целое. По-видимому, секрет в том, чтобы уметь сохранять оптимальную неопределённость — достаточную для сохранения витальности концепта, но не настолько радикальную, чтобы он утратил коммуникативную функцию.
Итак, перед нами нечто странное: шоггот-даос и квантовые неопределённости, шевелящиеся под ницшеанскими усами. Что ж, вы сами виноваты в том, что это читаете.
Но если мы настаиваем на принципиальной текучести терминологии, как вообще возможна коммуникация? Ведь даже для того, чтобы критиковать фиксацию терминологии, нужен минимально стабильный словарь — иначе наш дискурс расползётся, как переваренная каша.
Выход мы видим в стратегическом балансе: наши термины уплотняются ненадолго (как те временные органы в телах шогготов). Каждое понятие обретает относительную стабильность в момент его использования, но вскоре снова растворяется в семантическом потоке.
Практически это означает, что каждый термин в нашем лексиконе должен быть одновременно узнаваемым, чтобы его можно было идентифицировать в разных контекстах, — и достаточно эластичным, чтобы к этим контекстам адаптироваться. В этом нам и поможет витгенштейновская техника «семейного сходства»: наши термины и концепты образуют семью, члены которой похожи друг на друга, но не обязательно обладают единым набором существенных признаков.
Эта модель похожа на сосуд, на дне которого лежит твёрдый осадок базовых понятий (актор, хаос, агентность). Это прочное терминологическое дно, гарантирующее стабильность коммуникации. В толще воды дрейфуют — соединяясь и распадаясь, пожирая друг друга и отрыгивая, — гибриды (анарх-аттракторный, хаотектурный, анархонтологический и так далее). Наконец, на поверхности пузырится чёрная пена свободных метафор, всегда готовых лопнуть. Знаки, значения и означивания надо постоянно взбалтывать, чтобы они не превратились в догматический осадок на дне, и, надеемся, эта каша не убежит. Но если убежит, то туда ей и дорога.
В конечном счёте, мы стремимся не к отрицанию всякой стабильности, а к формированию метастабильностей — временных плато интенсивности, возникающих в процессе концептуального становления.
Белый ключ
Газированная жидкость пребывает в метастабильном состоянии: её равновесие постоянно нарушается мириадами локальных возмущений. Каждый пузырёк в её толще представляет собой зону микротрансформации, где растворённый газ из раствора и переходит в газовую фазу. Так возникает подвижная топология напряжений: где-то концептуальная материя уже готова вскипеть, а где-то лишь начинает тревожиться. Как мы говорили ранее, чёрные пузырьки потенциальности вместе формируют «чёрную пену» — первичное онтологическое сырьё, из которого рождается всё сущее. Нуклеация пузырьков начинается в микротрещинах и неоднородностях поверхности; точно так же новые смыслы зарождаются в тех участках, где определения надуваются до предела и лопаются, обнаруживая свою недостаточность. Состояние воды перед бурным кипением именуют «белым ключом»: это момент, когда мелкие пузырьки уже массово поднимаются со дна, вода на несколько секунд мутнеет и белеет, но грубое бурление ещё не начинается. Ключ — это и бьющий из-под земли источник, и точка доступа, и белая игла, прокалывающая стенку готового взорваться чёрного шарика.
Библиография
- Делёз Ж.; Гваттари Ф. Анти-Эдип: капитализм и шизофрения / пер. с фр.; послесл. Д. Кралечкина. — Екатеринбург: У-Фактория, 2007. («Тело без органов» — концепт, унаследованный Делёзом и Гваттари у Антонена Арто; «производящее желание» (désir productif) — фундаментальная категория «Анти-Эдипа», обозначающая желание как имманентное производство, а не как отсутствие или нехватку.)
- Лавкрафт Г. Ф. Хребты безумия. — Репринтное изд. — Москва: ИП Головин, 2021. (Оригинал: Lovecraft H. P. At the Mountains of Madness // Astounding Stories. — 1936. — Февр.–апр.)
- Лао-цзы. Дао Дэ Цзин / пер. с кит. Ян Хин-шуна // Древнекитайская философия: собр. текстов в 2 т. Т. 1. — Москва: Мысль, 1972. (Цитата — гл. 1: 道可道，非常道.)
- Ницше Ф. Об истине и лжи во вненравственном смысле / пер. с нем. В. Бакусева // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: в 13 т. Т. 1, ч. 2. — Москва: Культурная революция, 2014; Ницше Ф. Сумерки идолов / пер. с нем. Н. Полилова // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 2. — Москва: Мысль, 1990. («Я боюсь, мы не избавимся от Бога, потому что мы всё ещё верим в грамматику».)
- Хайдеггер М. Бытие и время / пер. с нем. В. В. Бибихина. — Москва: Ad Marginem, 1997. (Dasein.) — Хайдеггер М. К философии (О событии) / пер. с нем. Э. Сагетдинова. — Москва: Изд-во Ин-та Гайдара, 2020. (Ereignis.) — Хайдеггер М. Вещь // Время и бытие: статьи и выступления / пер. с нем. В. В. Бибихина. — Москва: Республика, 1993. (Geviert, четверица: земля — небо — божественные — смертные.)
- Витгенштейн Л. Философские исследования / пер. с нем. М. С. Козловой, Ю. А. Асеева // Витгенштейн Л. Философские работы: ч. I. — Москва: Гнозис, 1994. (Familienähnlichkeit, «семейное сходство», — §§ 66–67.)
- Делёз Ж.; Гваттари Ф. Тысяча плато: капитализм и шизофрения / пер. с фр. Я. И. Свирского. — Москва: Астрель, 2010. (Номадология, гладкое пространство, кочевая наука; метафора «номадических концептов» используется нами как перенос.)
- Хуэй Ю. Рекурсивность и контингентность / пер. с англ. — Москва: V-A-C Press, 2020. (Концепт «космотехники» развёрнут также в: Hui Y. The Question Concerning Technology in China: An Essay in Cosmotechnics. — Falmouth: Urbanomic, 2016.)
- Walker S. Gordon Matta-Clark: Art, Architecture and the Attack on Modernism. — London: I. B. Tauris, 2009. (Группа Anarchitecture, основанная Гордоном Матта-Кларком и его коллегами в 1973–1974 годах в Нью-Йорке.)
- Барт Р. Нулевая степень письма / пер. с фр. Е. Костюкович // Барт Р. Избранные работы: семиотика, поэтика. — Москва: Прогресс, 1989. (Оригинал: Barthes R. Le degré zéro de l’écriture. — Paris: Seuil, 1953.)
- Камю А. Посторонний / пер. с фр. Н. Галь. — Москва: АСТ, 2018. (Оригинал: Camus A. L’Étranger. — Paris: Gallimard, 1942.)
- Харман Г. Четвероякий объект: метафизика вещей после Хайдеггера / пер. с англ. А. Морозова, О. Мышкина. — Пермь: Гиле Пресс, 2015. (Концепт викарной причинности подробнее развёрнут в: Harman G. Guerrilla Metaphysics: Phenomenology and the Carpentry of Things. — Chicago: Open Court, 2005.)
- Heisenberg W. Über den anschaulichen Inhalt der quantentheoretischen Kinematik und Mechanik // Zeitschrift für Physik. — 1927. — Bd. 43. — S. 172–198. (Принцип неопределённости.) — Bohr N. The Quantum Postulate and the Recent Development of Atomic Theory // Nature. — 1928. — Vol. 121. — P. 580–590. (Принцип дополнительности.)
