Моим основным художественным и исследовательским интересом является формирование и трансформация человеческой субъективности, все сопутствующие и включённые в этот процесс феномены и их явления; субъект понимается как «…результат отношения или, точнее, „непрестанной борьбы“ — между диспозитивом, то есть некоторым формирующим аппаратом захвата, полем сил, и живой субстанцией индивида…»[1], а более точечная мишень для меня — возможные реальные, а не номинальные способы активации и реализации той самой «живой субстанции» субъективности, способной в том числе к общественному преобразованию, соответственно, именно в этом фокусе неизбежно лежит вектор моего интеллектуального и художественного поиска, ракурс смотрящего.
Глобально, со мной резонирует тема лаборатории в силу моей обеспокоенности восприятием времени 90-х и 00-х как некоего навсегда упущенного «окна возможностей», как следствие, отражением этого восприятия в настоящем и потенциальном будущем: разочарование и скепсис сменяются тоской, которая становится общей тональностью по отношению к интернациональному наследию бунтов и революций 20 века, тенденция «к» и фактическая деполитизация, становящаяся особенно ощутимой после политической активности как раз-таки последних двух десятилетий 20 века и распространяющаяся с начала 21 века как глубокий коллективный сон.
Наследий революций подвергается двойной операции: с одной стороны, «музейной» фетишизации, превращающей его в набор безопасных культурных символов, лишенных подрывного потенциала, а с другой — тотальной дискредитации в рамках господствующего нарратива о «конце истории» и исчерпанности любых проектов радикального социального переустройства. Коллективная апатия становится симптомом глубокой исторической травмы и принятием положения о том, что горизонт возможного навсегда сузился до воспроизводства существующего порядка. Энергия прошлых солидарности и протеста, будучи лишенной языка для своей артикуляции в настоящем, не может кристаллизоваться в новые политические формы и возвращается к обществу в виде диффузного аффекта, который легко поглощается и нейтрализуется логикой индивидуализированного потребления, гиперпрагматизма и рационализма (между прочим острая неолиберальная проблема, контур которой в том числе был начерчен ещё как-раз дуэтом Виноградова и Дубосарского)
В рамках кратко описанного положения вещей любая попытка бескорыстного активистского акта протеста или солидарности немедленно маркируется как социальная девиация (по отношению к господствующему этосу гипертрофированного прагматизма), фигура субъекта изменения оказывается в положении призрака: она остаётся видимой в культурном поле как анахронизм, но лишается какой-либо операциональности в настоящем.
Поэтому видится необходимым пробовать возвращаться к периоду 1990-х и анализировать разного рода реализацию, «срыв с цепи» живой субстанции субъективности и «кулак» сложившемуся порядку вещей, меня интересует это антропологическое воодушевление, пробудившееся в определённых людях в тот период. Искусство конца 20 века безусловно славится смелыми художественными жестами, разного рода экспериментами, манифестирующими свободу, витальную силу, меня интересуют эти постулаты, хотелось бы чтобы этот не реализованный аффективный протест явил лик в настоящем. Однако в этот же период особенно обостряется проблема, разворачивающаяся вокруг темы политизации эстетики и эстетизации политики, что так же крайне меня интересует, особенно учитывая, что, кажется, сейчас вопроса больше не стоит и имеется консенсус по поводу несостоятельности этих идей, я не имею интенций спорить с тем, что тысяча протестующих рабочих с лозунгами более эффективны, нежели Осмоловский (признан в РФ иностранным агентом) на баррикадах, однако все-таки искусство содержит в себе эмансипаторный потенциал, который в совокупности с другими факторами очевидно способен трансформировать автора, а у человека, с ним столкнувшегося, в той или иной степени способствовать зарождению чего-то иного в нём. Я вижу острую нехватку антропологического воодушевления, беньяминовского мирского озарения; зачастую, приходя на выставки и кинопоказы, я слышу чужие вопрошания: «А надежда хоть у кого-нибудь из них есть?» Речь идёт не о каком-нибудь бездумном романтическом порыве, а о самой возможности помыслить иное, пойти в разрез с диктатом материи, осмелиться не просто ужасаться и томно вздыхать, впадая в левые меланхолики и оперируя только дескриптивной критикой, а помыслить реконструкцию сложившегося миропорядка, хотя бы микроизменения.
Однако же, крайне важно не утопать в утопических мечтаниях и отслеживать, где эмпансипаторный потенциал и антропологическое воодушевление начинают апроприироваться капиталистическими и иными внешними структурами, а действующее лицо заигрывается в шизотипические постмодернистские практики и начинает обслуживать доминирующие дискурсы, как это произошло, например, с Курёхиным, иронически имитировавшим советский язык: впоследствии он начнет продвигать молодого Дугина и поспособствует укреплению его позиций, что будет иметь последствия в будущем; то же частично релевантно и для Новикова (начинавшего как нон-конформист, хотя он скорее позиционировался вне политически, обособленно, но в итоге вписался в определенную повестку). Напротив, Пригов, как и Орлов, используя методику сверх-идентификации (имитируя и конструируя доминирующий структуры) вскрывают противоречия империалистической государственной логики, обнажают вертикализм и иные черты, присущие любому авторитарному режиму, которые маскируются, мимикрируют и трансформируются с каждым новым воплощением, но суть режима остаётся та же. В это же время у нас есть и различного рода эксперименты с горизонтальностью, как галерея «Пальто» и другие, московские акционисты и много всего разнородного. Но, допустим, если рассматривать тот же радикальный (с первого взгляда) московский акционизм, может оказаться, что тот же Олег Кулик вероятно вписался в капиталистическую логику, его современники и товарищи по галерее Реджина впоследствии будут называть его шоуменом и бизнесменом в первую очередь, нацеленным на выгоду (хотя художественная практика Кулика была выстроена на постгуманистических идеях). Одновременно с этим дуэт Виноградова и Дубосарского критически подсвечивает проблематику капиталистического мира и потребления, что окажется в некотором роде провидением и предупреждением о будущем расцвете неолиберализма, зацикленности на личной выгоде, что приведёт к атомизации.
Меня крайне привлекает этот период, так как во всей этой разнородности художественных инициатив и идей, во-первых, можно пронаблюдать различные подходы к противостоянию с диспозитивом, господствующими нарративами, усмотреть, что оказалось действенным и художественно остроумным, а что ровно наоборот отлично вписалось и обслужило повестку, особенно важно, когда это происходило неосознанно со стороны участников, а аппараты захвата поглотили инициативность и попытки самовыразиться, художественные жесты. Во-вторых, в 90-х артикулируются тематические рамки проблем, как например, с культом индивидуальной экономической свободы и достатка, которые будут только набирать обороты к нашему времени и лягут в основу неолиберального каркаса и так далее. Так, 90-е открываются в свете огромного поля действующих разнородных сил и идей, от того, как себя проявили в том числе художественные деятели, будет зависеть наше сейчас.
Этот период интересует меня в первую очередь именно с точки зрения исследования человеческой субъективности: меня привлекает возможность проследить в каких точках в художественных практиках удавалось материализовать тот самый дух свободы, антропологическое воодушевление, реально актуализировать живую субстанцию субъективности; выйти за рамки восприятия периода как каталогизации художественных жестов: каким конкретно образом через художественную операцию происходил разрыв с диктатом материи, и каким образом, напротив, диспозитив (принимая новые идеологические, капиталистические, медийные и рыночные формы) этот разрыв поглощал, нейтрализовал или обращал в свою пользу; попытаться найти в этой генеалогии ключи для реактивации витального потенциала в настоящем.
Творческое портфолио
Стоит отметить, что я не специализируюсь на работе с архивом в каком-то классическом понимании, но работаю с архивом человеческим :)
«Ты можешь меня убить» — бюст, имитация найденного обветшалого черепа-артефакта. Исторически бюсты изготавливались для увековечивания человека, имевшего те или иные заслуги в философии, литературе etc, с обязательной передачей индивидуальных черт лица. Здесь же происходит сращивание человека с должностью, обязанностью, требованием, человек трансформируется под влиянием внешней формы, а не наоборот. «Ты можешь меня убить» — с одной стороны констатация несостоятельности такой позиции, тотальное отчуждение от себя, от другого, а с другой — обращение к зрителю, такая индивидуация человека может быть разрушена, она необязательна.
Бюст сделан по принципу создания контрформы с рисунка существовавшего в эпоху Возрождения забрала.
«Ты можешь меня убить», 2025
Забрало закрытого типа эпохи Возрождения.
«Последний человек» — оммаж Александру Бродскому, его табличкам «Последнего адреса», которые активно срываются по городам. В оригинальной концепции на металлических табличках указываются только краткие сведения о человеке, на месте портрета — прорезь. В моей работе точные оригинальные размеры таблички увеличиваются в несколько раз, надпись отсутствует, сам объект весит не у стены, а по центру помещения таким образом, что при прохождении мимо, ты попадаешь в это окно портрета, либо же видишь другого человека в нём, а он видит тебя, подписи отсутствуют, инверсия оригинальной работы.
Важным аспектом оригинальных табличек был фокус на внимании к жизни обычных людей, их трагедии, их истории, в своей работе я также делаю акцент на важности видимости другого и тебя самого, табличка сделана из оргстекла, прозрачна, что подчеркивает естественность, «вшитость в пространство» значимости каждого человека.
«Последний человек», 2024
«Последний адрес», Александр Бродский
«Я памятник себе воздвиг нерукотворный» — инсталляция — «абстрактная живопись», из Б/У сидений вагонов метро, о выражении сожаления и несправедливости по отношению к людям, после которых остаются только потертости на пассажирских сиденьях в силу тех или иных обстоятельств, как бы это не звучало, памятник нереализованному колоссальному потенциалу, творческой в широком смысле, преобразующей способности человека.
«Окно возможностей сейчас закрыто» — Проект посвящён застою, стагнации, бездействию и пассивному выжиданию момента в надежде, что как-то что-то само по себе облегчится, решится и станет лучше. «Окно возможностей сейчас закрыто» — именно это высказывание, постоянно и всё чаще произносимое самыми разными людьми, легло в основу интерактивной инсталляции.
Буквальная демонстрация несостоятельности бесконечной ностальгии и пассивного ожидания, работа желательно должна располагаться в проходе, так, чтобы невозможно было пройти дальше, не открыв все окна.
«Окно возможностей сейчас закрыто», 2023
«Потенциал ограничения» и «Триумфальная арка» — инсталляции со смежным посылом: эти элементы городской среды (и не только) являются символами запрета, разделения, ограничения, однако в них первоначально, в самой их структуре, заложен иной вариант, инсталляции об умении видеть иную систему и саму ее возможность, трансформационность в любом даже самом грузном, «устоявшемся» порядке вещей (не принимать закон за природу). Обнаружение — трансформация — иной порядок. Единственная функция чего-то устойчивого, пространство-образующего, тяжелого — право на разнородность, свободу и творчество пути.
«Триумфальная арка», 2025
«Потенциал ограничения», 2024
TG: @evgelioon
- Giorgio Agamben. What is Apparatus? Stanford, 2009
