Бесконечная лестница
На Геническом пляже всегда спокойно. Азовское море лежит мирно и широко, иногда почти неподвижное, иногда — рябое от ветра, и кажется, что так было всегда и так будет дальше.
Вратами между городской суетой и покоем пляжа служит лестница. Лестница к пляжу стоит давно. Она соединяет город и берег, как таинственный портал из шума в тишину, из камня в песок. Её разноцветные ступени вытерты тысячами шагов, и если присмотреться, можно заметить, что край каждой слегка закруглён, будто время долго и терпеливо сглаживало их, не торопясь. По ней нельзя сбежать быстро: ноги сами подстраиваются под ритм, и человек невольно замедляется — лестница не любит, когда через неё проходят второпях. Красная, синяя, зелёная. Красная, синяя, зелёная. Красная… синяя…
Вдоль лестницы расположился мурал — работа местной художницы Лилии Коневой. Протянувшийся по всей длине лестницы рисунок изображает теперь корабль, сияющий в нарисованных лазурных волнах. С цветущего берега в ярких оттенках зелёного на алый парус смотрят люди в белых одеждах.
Тем, кто впервые оказывается здесь, советуют не спешить к воде. Сделать паузу на лестнице. Сесть на ступень, где краска почти стёрта, и дать глазам привыкнуть к морю. Говорят, в этот момент Азов кажется особенно спокойным — будто ждёт. А дальше всё зависит от того, с каким ритмом ты пришёл.
Каждый день по лестнице к пляжу и обратно идут люди. Утром — рыбаки, с вёдрами и снастями, ещё сонные, пахнущие табаком и холодной водой. Днём — семьи, дети, старики, отдыхающие с полотенцами, кукурузой и пирожками. Вечером — те, кто приходит просто посмотреть на море, постоять, посидеть, помолчать. Лестница принимает всех одинаково: она не знает имён, но помнит шаги — и иногда, кажется, ждёт, что кто-то задержится дольше обычного. Люди двигаются длинными рваными рядами вдоль ларьков с угощениями, палаток с надувными игрушками для детских игр в море, бесчисленных магазинчиков с красочным разнообразием воздушных женских цветастых платьев для пляжа, мужских «капитанских» шапок, детских тапочек для бега по горячему белому азовскому песку.
У каждого в Геническе своё «расписание» — своё особое время для спуска по лестнице. У всех, кроме двадцатилетнего парня Славы, который приходит сюда, когда ему вздумается. Он зачастую даже не идёт к пляжу — опускается на одну из нижних ступенек — кажется, красную, такого же цвета, как любимые серьги старшей сестры. Садится, вынимает старую акустическую гитару из затёртого чехла и лениво перебирает струны, глядя на воду. Каждый аккорд что-то пробуждает у парня в душе.
Играть на гитаре Славу научила именно старшая сестра Аня. У неё была потёртая акустика с чуть треснувшей декой и струнами, которые постоянно приходилось подтягивать. Она терпеливо показывала ему простые аккорды, смеялась, когда он сбивался, и говорила, что главное — не техника, а ритм: если поймаешь ритм, остальное приложится.
Именно она первой сказала, что у него получится. Именно после этого у Славы появилась мечта — стать музыкантом, уехать в столицу, издавать свои песни, чтобы кто-то однажды услышал его так же внимательно, как она.
Аня любила ходить купаться в море, когда волны были особенно буйные. Такие, в которые родители не подпускают детей даже к лестнице на пляж. А ей нравилось — она чувствовала ритм бушующей стихии, она её не пугала. Но, может, ей и стоило бояться. Слава до конца думал, что Аня была слишком смелой.
После рокового дня Слава продолжил играть — но перестал приближаться к своей мечте. Он всё время говорил, что «копит»: на новую гитару, на аппаратуру, на запись. На словах это звучало разумно, почти взросло. Но на деле он боялся не того, что не наберёт нужную сумму, а того, что будет потом: он купит гитару — и рядом не окажется сестры. Он сделает шаг — и идти дальше придётся одному.
Слава хорошо чувствует ритм, но не момент. Он умеет держать темп, но боится вступления. Гитара для него — это ритм, а лестница — его отражение. Ступени идут, как такты, — ровно настолько длинные, чтобы нога не сбивалась, и кажется, что движение есть, но на самом деле он всё время остаётся в одном и том же месте. Он идёт, чтобы не стоять. Он копит, чтобы не начинать.
И так лестница становится бесконечной — не потому, что у неё нет конца, а потому, что Слава не решается выбрать момент, когда нужно сойти с привычного ритма.
Иногда Славе кажется, что лестница слышит музыку. Не сами аккорды — паузы между ними. Он может замолчать, прижать струны ладонью, и тогда шаги людей вокруг будто становятся тише, осторожнее, как если бы кто-то боялся нарушить ритм. Лестница стала его самой верной слушательницей, и когда он берёт новый аккорд, краска на ступенях подмигивает ему в лучах солнца, словно прося: «давай ещё, на бис»
В такие моменты цвета ступеней начинают сбиваться. Не сразу — не так, чтобы можно было показать пальцем и сказать: «вот, смотрите». Просто красная вдруг оказывается чуть темнее, синяя — длиннее обычного, зелёная — холоднее на ощупь. Слава тогда ловит себя на мысли, что не помнит, какая ступень была следующей, хотя ходил здесь сотни раз. Он списывает это на усталость. На жару. На музыку, от которой иногда начинает кружиться голова.
Лилия Конева впервые заговорила с ним одним августовским вечером, когда пляж уже начинает пустеть. Она стоит выше по лестнице, с банкой краски в руках, и смотрит не на море, а на свой корабль, вылепленный из мазков широкой кистью — так, словно ждёт, что тот вот-вот сдвинется с места.
— Ты снова здесь не по времени, — говорит она, не оборачиваясь.
Слава жмёт плечами.
— А тут есть время?
Лилия усмехается.
— Есть. Просто не все его чувствуют.
Она рассказывает, что изначально рисовала берег. Людей. Лестницу. Но корабль появился сам — как ошибка, которую невозможно стереть, да и не хочется, потому что так правильнее.
— Я сначала нарисовала его правильно, — добавляет она. — А потом поняла, что никто не смотрит туда, где стоит. Все ждут момента, когда можно будет сорваться с места и уплыть. Уплыть в далёкие края, где всё будет лучше, чем здесь.
Слава не стал спрашивать, откуда она знает, зачем он приходит.
После разговора с Лилией Слава ещё долго сидит на ступенях. Корабль на мурале никуда не плывёт — он по-прежнему лишь нарисован, неподвижен. Слава медленно проводит пальцем по струне, не извлекая звука, и взгляд его на секунду цепляется за край нарисованного паруса. В голове возникает мысль: нельзя стоять — если долго смотришь на берег, значит, давно пора уплывать.
Он откидывается назад, опираясь ладонями о тёплую краску ступени, и позволяет этой мысли остаться — не проверяя её на прочность. Он ловит её так же, как ловят знакомый ритм: без усилия, на автомате.
Он поднимает взгляд на мурал — не на корабль, а на берег, где в белых одеждах стоят нарисованные люди. Сначала он просто считает фигуры. Потом ловит себя на том, что смотрит на одну из девушек дольше остальных. Ничего особенного — светлая ткань, тень под подбородком, поворот головы чуть в сторону моря.
Он моргает и переводит взгляд. Потом снова возвращает взгляд обратно.
Если смотреть с этой ступени, под этим углом, лицо вдруг собирается — линия носа, тёмная точка родинки у виска, знакомый излом губ. Не полностью, не точно, а как бывает в памяти: когда знаешь, кто перед тобой, ещё до того, как успел рассмотреть. Он помнит это лицо с детства: когда она ещё девочкой-первоклассницей прыгала вокруг его колыбельки, когда вместе с мамой вела за руку в детский сад, когда наклонялась, чтобы показать, как правильно зажимать самый простой аккорд.
Слава резко встаёт и поднимается на пару ступеней выше. Лицо распадается — снова просто рисунок, чужая девушка, мазки краски.
Он садится обратно. На секунду всё возвращается.
Слава не улыбается и не пугается. Он просто смотрит, не приближаясь и не отводя взгляд — как будто боится спугнуть совпадение. Потом медленно выдыхает и опускает глаза. Он не проверяет, показалось ли ему. Почему-то он уверен: если сойти с лестницы и посмотреть на мурал с пляжа, там не будет ничего.
Вечером он покупает билет на самолёт. Он делает это быстро, не вставая с лестницы, ловя сеть между пролётами. Экран смартфона бликует на солнце, кнопка «оплатить» жмётся легко. Внутри нет ни радости, ни страха — он лишь выдыхает и ловит себя на том, что плечи опустились — будто он нёс что-то тяжёлое и поставил на землю.
Он говорит себе: вот, я решился. Но на самом деле — он просто выбрал знакомое.
Ночью в постели он усиленно пытается представить город, в который прилетит. Комнату. Репетиционную точку. Людей, которые будут слушать его музыку. Но почему-то снова и снова представляет Аню — как она сидит на песке, поджав ноги, и кивает в такт. Как оборачивается и говорит: «Ну вот. Видишь?»
И только тут он понимает, что всё это время собирался уезжать не к чему-то, а от. От места, где её больше нет. От лестницы, на которую он однажды не пришёл.
После этого он начинает замечать на лестнице ребёнка — мальчика лет семи или восьми, всегда с гитарным чехлом за спиной, размером практически с него самого. Он появляется тогда, когда поток людей движется вниз, и идёт вверх — медленно, считая ступени, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть на город. Они ни разу не заговорили, но Слава ловит на себе его взгляд — внимательный, не по-детски серьёзный.
Однажды лестница становится длиннее. Слава чувствует это не сразу. Он играл, потом убрал гитару, встал и начал подниматься — и всё не мог выйти наверх. Ступени повторяются, будто кто-то невидимый жмёт кнопку перемотки. Красная. Синяя. Зелёная. Красная. Синяя. Зелёная. Ритм выравнивается так, что шаги больше не требуют внимания. Хочется идти и идти, не задавая вопросов.
И тогда он вдруг думает об Ане. Не о море. Не о том дне. А о том, как она хлопала его по плечу, когда у него впервые получился сложный переход. Не тяни, — говорила она. — Если чувствуешь — вступай.
Слава замирает. Впервые — не потому, что устал, а потому, что понял: если он сделает ещё шаг, то так и будет идти всегда. Он садится прямо на ступени, достаёт гитару и играет рифф неаккуратно, сбив ритм. Намеренно. Звук выходит резкий, неправильный, почти чужой. И лестница будто вздыхает — не облегчённо и не сердито, а так, как вздыхают, когда наконец тебя услышали. Краска на мгновение теряет блеск, а потом возвращается обратно. Цвета перестают повторяться. Где-то наверху раздаётся обычный городской шум. По небу серебристым крылом чертит самолёт, улетая в другой город — без Славы.
Когда он поднимается, мальчик с гитарным чехлом ждёт его у перил.
— Ты долго шёл, — говорит он.
Слава кивает.
— Да.
— Но дошёл, — роняет мальчик и убегает вверх.
На следующий день Слава приходит к лестнице ранним утром и на этот раз не спускается. Он садится у самого верха, прислонив гитару к перилам, и долго смотрит на город, который только начинает просыпаться. Впервые за много лет он не чувствует, что должен идти куда-то дальше.
Чуть позже он относит гитару в дом культуры — просто спросить, нужен ли им кто-то, кто мог бы заниматься с детьми. Его расспрашивают про образование, про опыт, про планы. Слава слушает и кивает, но в какой-то момент говорит только:
— Я умею держать ритм. И умею слушать.
Этого оказывается достаточно.
Через несколько дней он снова приходит на лестницу — днём, в самую жару. Садится не внизу, как раньше, а выше, там, где краска на ступенях почти стёрлась. Когда мимо проходят дети, он не сразу начинает играть — сначала ждёт, пока кто-нибудь остановится.
Лестница в этот день обычная. Короткая. С понятным числом ступеней. Красная. Синяя. Зелёная.
Говорят, если прийти сюда не по чужому расписанию, а по своему, лестница умещается в один взгляд — от перил до последней ступени. Стоит просто не спешить: сесть на любую ступень, сбить привычный шаг, замолчать на пару минут и позволить ей задать ритм.
Остальное она сделает сама.
Очерк о Сквере воинской славы
Вспомним всех поимённо, горем вспомним своим… Это нужно — не мёртвым, это надо — живым. («Реквием», Роберт Рождественский)
Пушистые белые платки и зелёные кители скрипят стоптанными валенками по серому февральскому снегу. Женщины и мужчины, сухие горбатые фигуры, кажутся ей чёрными точками, гуськом идущими по белому полю сквера. Она помнит, как когда-то здесь всё было белым-бело не от снега — от людских костей, от слишком высокой цены, уплаченной за освобождение этой земли.
Бряцая орденами на стареньком кителе, слишком лёгком для февральской зябкой погоды в Геническе, старик занимает место у её каменных ног в траурном платье. Его окружают такие же, как он, — старушки, кутающиеся в простые шубы и выцветшие платки, старики в поношенных куртках, а кто и совсем в утеплённых жилетах. Потускневшее от времени золото орденов мелькает, когда она глядит на собравшихся с высоты. Эти награды тяжелеют с каждым годом — не весом металла, а памятью.
Дедушка медленно пересчитывает оставшихся. Егоровны нет. Мишки нет. Петра Григорьича нет. Тамары нет. С каждым годом им всё труднее собираться здесь — не потому, что не хотят, а потому что сил остаётся всё меньше.
Снег падает, но не кружится. Ложится на её плечи и голову в каменном ореоле платка, остаётся на строгих, застывших чертах лица, точно ледяные слёзы. Старики поднимают головы и смотрят на её опущенные вниз уголки губ. Глаза опускаются на постамент под её ногами: там одиноко прижались друг к дружке две истлевшие гвоздики. Медленно, будто сгибаясь под тяжестью серого неба и собственных лет, процессия ветеранов движется к выходу из сквера.
Она провожает их взглядом. Вспоминает каждого по именам — они стали ей родные. В мае эта кучка была больше, а прошлой зимой — ещё больше. Угольки страшной войны тлеют, уходят в прошлое, а вместе с ними уходят и те, кто вынес её на своих плечах. Они тают, как снежинки на ладонях. Но снег не тает на камне, лежащем на её прямой, угловатой фигуре.
Несущие на себе подвиг Красной армии приходят к ней каждый год. Весной она утопает в цветах и пламенных речах. Летом её тело раскаляется от солнца, гудит от жужжания машин где-то в округе. Осенью учителя снуют по скверу, водят за собой ораву малышей и рассказывают им о подвиге, доблести, боевой славе. О том, как тяжело далась Победа. О том, сколько жизней она стоила. Но редко говорят о том, какой ценой эта война далась матерям — тем, кто провожал и ждал, терял и продолжал жить.
Она — мать. Без имени. Собирательный образ всех матерей, чьи сыновья ушли на фронт и не вернулись. Она помнит каждого — и тех, кто пал, и тех, кто выжил, но так и не смог оставить войну позади.
Она знает, что у входа в сквер гостей встречает большой валун с памятными словами на нём — закладной камень. Знает и о замыслах, которым не суждено было осуществиться. Но знает и главное: память не нуждается в громких формах. Она живёт в шагах тех, кто приходит сюда снова и снова, несмотря на возраст, болезни и усталость.
Сердце матери не знает границ жизни и смерти. Зато знает, что такое утрата. Сын, отдавший жизнь за Родину, навсегда остаётся в сердце. Она пойдёт за ним хоть на край света, а душа пролетит через годы и десятилетия, снова и снова догоняя своё дитя.
Много лет назад она дышала, говорила и ходила по земле. Провожала сына на войну, поправляла на нём шинель, молча крестила или просто долго смотрела вслед. Молилась, сама не зная каким силам, когда город сотрясали взрывы и шли бои за освобождение. Ждала. Хоронила. И осталась здесь — вместе с памятью.
Она превратилась в камень. Как напоминание — им и вам. Чужим и своим. Всем, пока люди живут на свете. Она — память о горе, о подвиге, о страшных кровавых годах. И скреплённая кровью миллионов людей печать — помните.
Если вы окажетесь здесь, не спешите уходить. Остановитесь в сквере чуть дольше, чем требует маршрут. Пусть город пройдёт мимо вас, а вы — останетесь. Если вы принесёте сюда цветы — положите их молча. Не для памятника. Для тех, кто стоял здесь сегодня и кого уже нет. А уходя, попробуйте назвать про себя хотя бы одно имя — деда, бабушки, прадеда, прабабушки. Помните. Через века, через года — помните, какой ценой завоёвано счастье.
На её плечо садится, зычно каркая, чёрный ворон, и пушит перья, ёжась от ветра. Город мрачнеет с годами, и она, возвышаясь над Сквером воинской славы Геническа, с болью думает, что люди нередко забывают, как хрупка и ценна жизнь.
По холодной каменной щеке одиноко скатывается одна — всего одна — горькая материнская слеза.
Автор текстов: Ксения Шибанова Телеграм: @thistleeee Почта: kseniashibanova04@gmail.com
