А что если бы простой советский художник из шестидесятых, как современный блогер, смог бы ретроспективно поделиться своей поездкой не абы куда, а в Италию! Он бы моментально стал популярен как среди друзей, коллег, так и, скорее всего, всего города. Проект «Моя Италия 1964» предлагает пофантазировать на тему того, как бы этот тревел-дневник выглядел на примере поездки ростовской художницы Ирины Чарской в Италию.
Я давно заметила за собой одну слабость: как только случится в жизни что-нибудь по-настоящему необыкновенное, мне непременно хочется это записать и зарисовать, хотя бы наспех, хотя бы урывками. Не только на памяти. Память у человека ненадёжна: иное преувеличит, иное приглушит, а самое драгоценное иногда припорошит повседневностью, будто пылью. А мне хочется сохранить не только то, что я увидела, но и как именно увидела: с каким сердцем, с какой тревогой, с каким удивлением.
Потому и решилась записать эту поездку — первую мою заграничную, невероятную, почти небывалую в моей жизни.
Пролог. Перед отъездом: Москва, документы, тревога и почти невозможность самой поездки
Все началось с тревожной телеграммы от Миры: «Ириночка! Срочно телеграфируй свои анкетные данные в отдел кадров, так как они не получили твоих документов. Ты в основном списке, деньги посылать не надо, приедешь — отдашь…» Я перечитала ее несколько раз. В этих нескольких строках было все: и радость, что я в основном списке, и страх, что из-за недостающих бумаг поездка может сорваться. Началась спешка — звонки, сборы, дорога в Москву, последние формальности. В гостинице «Метрополь» уже чувствовалось это особенное преддорожное напряжение: чемоданы, папки, люди, которые еще стоят на своей земле, а мысленно уже перешагнули ее границу.
Я не чувствовала себя туристкой. Для меня это была первая заграничная командировка, да еще художественная. В сорок один год за плечами у меня были война, эвакуация, голодные годы, работа, учеба, вся трудная школа нашей жизни, и потому мысль о Европе давалась мне не легко, а с осторожностью. Мне было не страшно, а скорее тревожно: как я увижу этот чужой мир, давно любимый по именам — Леонардо, Тициан, Джотто, Рафаэль?
Но, вероятно, именно это внутреннее волнение и было самым верным знаком того, что поездка действительно начинается!
Париж. Подарок судьбы из-за тумана
В Париж мы попали по чистой случайности, вернее, по милости тумана. Самолет задержался, в Милан мы уже не успели, и вдруг нам подарили целый день в городе, о котором я и думать себе не смела как о чем-то близком.
Чудо какое-то — я в Париже.
Поселили нас в маленькой, современной гостинице Astre. Окно моего номера выходило на узкую улицу, а прямо напротив, наискосок, был кафе-бар Edouard VII. Я долго стояла у окна и смотрела на людей у стойки. Они были совсем не театральные, не «заграничные» в том выдуманном смысле, а простые, очень живые, чем-то даже похожие на москвичей. И от этого становилось еще удивительнее: я в Париже, а жизнь идет как жизнь, только с другим светом, другим камнем и другим воздухом.
Мы шли по rue Caumartin, вышли на бульвар Капуцинок, потом к площади Согласия с ее египетским обелиском и аллегорическими фигурами, дальше — Елисейскими полями к площади Звезды, где стоит Триумфальная арка и могила Неизвестного солдата. Потом были Сена, Консьержери, Нотр-Дам, Лувр, арка Каррузель, Люксембургский сад. Все это я видела с тем особенным чувством, какое бывает, когда город узнаешь, словно он долго жил в тебе по книгам и вдруг стал явью.
К одиннадцати вечера многие улицы уже пустели, и это меня удивило. Но там, где были танцы, мюзиклы, огни и театры, толпа еще держалась густая, праздничная. Париж открылся мне легко, светло, почти ошеломляюще.
И долго потом я помнила это простое счастье: стоять у окна, смотреть на кусочек чужого города и знать, что все это происходит со мной наяву.
Милан. Вход в Италию
Из Парижа мы прилетели в Милан и поселились в гостинице Ambrosiano на улице Santa Sofia. Милан сразу показался мне городом очень современным, деловым, шумным. После Парижа в нем было меньше легкости и больше внутренней собранности. Я все время думала о том, что этот город совсем недавно пережил войну и разрушения, а теперь заново отстроен, словно собрал себя по камню, по кирпичу, по стеклу.
Вечером в гостинице пили сухое красное вино, и мне казалось, что Италия начинается именно здесь — не с древности, а с этого нового большого города, который уже живет полной жизнью.
Конечно, мы увидели Миланский собор. Он производит впечатление и величиной, и кружевным узором белого камня. Потом была Sant’Ambrogio с ее древним, строгим обликом, особенной глубиной.
Такие вещи трудно описывать: стоишь перед тем, что столько раз видел в книге, и вдруг понимаешь, что никакая репродукция к этому не готовит. В Брере особенно запомнились Рафаэль с «Обручением Девы Марии», Джованни Беллини и старые мастера, которых здесь видишь почти вплотную.
В Santa Maria delle Grazie я увидела «Тайную вечерю» Леонардо. В Castello Sforzesco смотрела Pietà Rondanini Микеланджело — позднюю, почти тающую в камне.
Где-то среди этих дней была и выставка «Досуг», отмеченная мной тогда почти мимоходом, как одна из примет города. Но важнее осталось другое: я много ходила по Милану, смотрела улицы, дома, движение, делала городские зарисовки. Уже тогда мне хотелось удержать этот ритм — сочетание послевоенной новизны, деловой спешки и старого искусства.
1. Дворик. Милан. Бумага, гуашь. 57×82. 1964 2. Парковка. Бумага, гуашь. 80×60. 1964 3. Солнечный день в городе. Бумага, гуашь. 80×57. 1964
Милан остался у меня как город, где война уже проиграна камню, труду и времени.
Верона. Остановка как карандашный набросок
Верону мы увидели проездом, почти без остановки, и, может быть, именно поэтому она осталась у меня как быстрый карандашный набросок. Очаровательный средневековый городок, тихий, с чудным воздухом и каким-то удивительным чувством старой, собранной жизни. В центре виднелась древняя римская арена.
А особенно мне запомнились ворота с зубцами — точно такими, как на кремлевской стене в Москве.
Все было очень спокойно, просто и красиво, без лишней нарядности, и потому особенно хорошо.
Венеция. Мечта наяву
В Венецию мы приехали вечером. Сначала она показалась мне совсем не такой, какой я ждала ее увидеть. У автостанции был свет, толпы, машины, суета, сувенирные лавки, шум. После Вероны и дороги все это даже немного разочаровало. Но потом мы сели на катер и по каналам отправились на Лидо, где находилась наша гостиница Helvetia.
На катере на остров Лидо
И вот тут началось настоящее волшебство. Пошли узкие каналы, темная вода, гондолы, дома древней формы, причалы, точно как у художников Возрождения. Вода здесь была вместо улиц, и казалось, что город не построен, а написан, причем многими веками сразу. На Лидо нас ждали гостиница, ванна, усталость после дороги и радость от мысли:
Завтра утром — Венеция, ура!
В Basilica di San Marco меня поразили мозаики, золотой свет, сама поверхность стен, будто сложенная из многих веков.
Утром город оказался еще прекраснее. Площадь Сан-Марко, собор, дворец, голуби, влажный воздух, отражение света в камне — все это производило впечатление какого-то огромного театра истории. В Palazzo Ducale смотрела Тинторетто и Веронезе. Венеция вообще открывалась через живопись.
Очень сильное впечатление оставила церковь Frari. Там я увидела Тициана — Madonna di Ca’ Pesaro и Assunta, Беллини, Донателло.
После этих вещей долго трудно говорить. Они остаются внутри как тяжелый и драгоценный камень. Много было и других церквей, монастырей, старых интерьеров, но главное впечатление оставалось одно: Венеция живет не только на воде, но и на памяти. Здесь все связано со всем — камень, живопись, церковь, улица, лодка, старуха в черном платке, мальчик на пристани, белье между домами.
Гондолы и Собор Св. Марка
Я много рисовала. Людей на катере, фигуры на причалах, узкие улицы, фасады домов, мосты, лодки. В Венеции невозможно не рисовать. Здесь даже случайный поворот канала выглядит как готовая композиция. Мне казалось, что достаточно просто быстро отметить несколько линий, и уже получится что-то живое, потому что сам город все время помогает художнику.
Особое место заняла Биеннале. Я никогда прежде не видела столько нового искусства сразу. Не все было мне близко, не все я понимала, но многое поражало.
Испанцы показались мрачными, густыми по цвету, с тяжелыми коричневыми и зеленоватыми тонами. У бельгийцев были яркие синие и красные, крупные формы, какая-то резкая экспрессивность. Особенно удивил Поль Бюри со своими движущимися конструкциями из дерева и металла. Они потрескивали, вращались, жили своей странной жизнью. У голландцев были чудовищные, почти пугающие формы, соединение плоскости и объема. В итальянском павильоне было особенно много эксперимента — странные поверхности, новые материалы, свет, оптика, предметы, которые становились уже не совсем живописью и не совсем скульптурой.
Мои заметки по Биеннале
После этого особенно интересно было смотреть павильоны СССР и социалистических стран. Наше искусство казалось более земным, человеческим, связанным с жизнью, фигурой, трудом, памятью о войне.
Участники от СССР Комиссар — Александр Халтурин Дополнительный комиссар — Владимир Горяинов
И все же именно в Венеции я впервые почувствовала, как много существует разных путей в искусстве и как быстро меняется мир.
1. Венеция. Гондолы. Бумага, темпера. 76×60. 1964 2. Паруса Венеции. Бумага, гуашь, 79×60. 1964 3. Венеция. Бумага, темпера, 47×51. 1995
Болонья. Пауза между Венецией и Флоренцией
В Болонью мы приехали около полудня и знали, что уже к пяти должны быть во Флоренции, поэтому все здесь прошло быстро, почти на ходу. Немного походили по улицам, посидели, выпили красной ламбруски, снова пошли. Город показался очень плотным, старым, с длинными аркадами, под которыми тянется непрерывная жизнь — лавки, люди, шум шагов. После Венеции Болонья была спокойнее, суше, земнее, и в этом тоже была своя прелесть.
Мои эскизы из Болоньи
Я успела сделать несколько быстрых заметок и зарисовок, но главное осталось как ощущение дороги: мы уже ехали дальше, а город только мелькнул, как короткая остановка между двумя большими впечатлениями.
Флоренция. Дождь и память
Во Флоренции нас встретил дождь. Мы жили в гостинице Croce di Malta, в номере 112, вместе с Тихомировой. Из окна была видна узкая улица, серые, чуть теплые стены домов, мокрая мостовая. Ярче всего на этом фоне были машины, велосипеды и черные зонтики. Даже уборщик улиц работал под зонтом. После Венеции Флоренция показалась мне строже и собраннее. Здесь не было того волшебства воды и отражений, но было другое — ощущение, что каждый камень, каждая стена и каждая линия здесь чему-то учат.
Дождь во Флоренции
В Уффици я увидела Боттичелли. «Весна», «Рождение Венеры», «Паллада и Кентавр», «Мадонна Магнификат» — все это было гораздо сложнее, чем казалось по репродукциям. У Боттичелли меня особенно поразили силуэты, темная зелень, легкость линий, движение ткани, странное соединение хрупкости и величия. Были и другие Мадонны, аллегории, старые мастера. Во Флоренции начинаешь смотреть уже не только на сюжет, обращаешь внимание на построение самой фигуры, на то, как ложатся складки, как движется линия, как соединяются планы.
Боттичелли. Весна. Дерево, темпера. 203×314. 1482
В Академии — Давида Микеланджело, была во дворце Медичи, в Santa Croce смотрела Джотто и Донателло, вспоминала Данте. В Santa Maria del Carmine долго стояла перед фресками Мазаччо и Масолино.
Прекрасная Флоренция. Бумага, акварель, темпера. 53×70. 1970
Дорога по Тоскане и Умбрии. Наблюдение как отдельное искусство
Дорога по Тоскане и Умбрии была для меня особой частью поездки, почти самостоятельной. Местность шла холмистая, с множеством старых феодальных построек, с замками на горах, с серым камнем стен и неожиданно яркими жалюзи — зелеными, синими, желтыми. Повсюду были оливы и виноград.
А виноградники и сады тянулись прямо у дороги и ничем не были огорожены!
Наш шофер тоже вошел в эту картину как важныйперсонаж пути
Я все время смотрела по сторонам и будто переводила увиденное в цвет: оранжевые, синие, черные куртки дорожных рабочих, красная рубашка, серый камень, зеленые склоны, свет на пыльной дороге. Иногда кажется, что в дороге ничего не происходит, а на самом деле именно там глаз работает особенно жадно и свободно.
Италия. Дорога в горах. Бумага, темпера. 76×63. 1964
Ассизи. Тишина, камень и францисканский свет
В Ассизи мы остались на ночь, в гостинице Giotto. Город стоит на склоне и весь кажется собранным из камня, тишины и высоты. После Флоренции он подействовал на меня как особый средневековый мир, замкнутый и цельный, почти сказочный. Здесь все держится вместе — улица, лестница, стена, церковь, холм. И от этого возникает чувство редкой внутренней собранности, будто сам город живет по какому-то древнему, строгому закону.
В Basilica di San Francesco это чувство стало еще сильнее. Я смотрела Чимабуэ, Джотто, Пьетро Лоренцетти, Симоне Мартини и все время думала о том, как по-разному может жить живопись на стене.
Здесь нет блеска, к которому привыкаешь в больших городах и богатых храмах, зато есть глубина, мерцание старой штукатурки, мягкость и серьезность цвета. Францисканские сюжеты, фигуры святых, сами стены и своды действуют не порознь, а вместе. Ассизи остался у меня как место очень тихое, очень цельное и по-своему не менее сильное, чем Флоренция.
Улочка в Ассизи
Рим. Древняя история и живые люди
В Риме мы остановились в отеле Impero Roma. Город сразу поражает тем, как древность здесь существует рядом с самой обычной жизнью. Конечно, был Колизей, были площади, широкие улицы, арки, камень, толпа. Но Рим запомнился мне не только этим. Меня все время тянуло смотреть на самих римлян — на походку, на одежду, на то, как они стоят, разговаривают, переходят улицу, как живут среди всей этой огромной истории, будто она для них совершенно естественна. Я делала быстрые рисунки, ловила фигуры, жесты, маленькие бытовые сцены.
Наш отель Impero Roma
Эскизы из Рима и работы тушью по ним
Особое впечатление оставил Ватикан. Там все строится на монументальности, на ритуале, на богатстве пространства и материала. Мозаики, камень, золото, глубокие церковные интерьеры, движение людей внутри этого величия — все это действовало сильно и торжественно.
Выход кардиналов. Бумага, гуашь. 60×84. 1964
В моих ватиканских эскизах потом появился красный цвет, и мне кажется, он пришел именно оттуда: от свечей, тканей, церковного убранства, от самого ощущения напряженной, сосредоточенной красоты.
Рим остался у меня как город, где древность живет рядом с сегодняшним днем, а среди всех памятников мне все равно особенно запомнились люди.
1. Рим. Развалины на Палантинском холме 2. Рим. Палатинский холм. Бумага, гуашь. 60×65. 1970 3. Рим. Палатинский холм (2). Холст, темпера. 53×85. 1995
Неаполь. Мимолётная южная вспышка
Неаполь мы увидели недолго, почти на лету, и, может быть, именно поэтому он остался у меня как вспышка. Здесь все было подвижнее, горячее, непосредственнее: люди, воздух, разговоры, жесты, сама походка улицы. После Рима это чувствовалось особенно остро. В Неаполе было меньше созерцания и больше движения, меньше музейной сосредоточенности и больше живой южной силы.
Италия. Яхты в заливе. Бумага, темпера. 52×70. 1965
Я увезла домой то, что еще должно было много раз вернуться в работе: линии улиц, лица, камень, вода, церковные своды, движение толпы, случайный цвет на стене, фигуру на пристани.
Италия не перевернула мой мир. Зато осталась во мне как большой запас света, цвета и памяти. Многое потом возвращалось в работе — флорентийский дождь, тосканские холмы, римские фигуры, красный цвет Ватикана, а больше всего Венеция, которая с той поры так и осталась для меня чудом и любовью на всю жизнь. Для человека моей судьбы эта поездка была редким переживанием полноты мира, и это чувство еще долго жило во мне, переходя в рисунок, цвет и память.
Примечание
Приведённые тексты являются дневниковыми записями Ирины Чарской с небольшой литературной редактурой
