На страницах этой главы выпуска мы беседуем с Юлией Купиной, директором Российского этнографического музея, руководителем Ассоциации этнографических музеев России, и Ольгой Старостиной, заместителем директора по научно-просветительской работе Российского этнографического музея. Оба эксперта сходятся в одном: сегодня этнографический музей — это не просто хранилище артефактов, а живая площадка для диалога, где традиция осмысляется как устойчивое развитие, а разнообразие культур становится частью общей идентичности.
О том, как музеи ищут ответы на современные вызовы и формируют новые подходы к работе — в наших интервью.
Ассоциация этнографических музеев России
Чем занимается Ассоциация этнографических музеев и зачем музеям объединяться в масштабах страны?
Об этом мы поговорили с ее руководителем Юлией Купиной. Выяснили, как выглядят выездные экспертные сессии, почему сегодня музей работает не со зрителем, а с пользователем, и какое отношение бытовая среда имеет к сохранению традиций. Интервью получилось не только про актуальные музейные практики, но и про людей, которые за ними стоят.
— Как бы вы сформулировали миссию Ассоциации и в чем ее ключевая задача сегодня в музейном сообществе?
Мы рассматриваем Ассоциацию как площадку, которая создает условия для профессионального общения специалистов в масштабе всей страны. Сейчас в фокусе внимания музеев находится человек. Для музеев сегодня именно личные контакты становятся основой деятельности. Речь идет о том, чтобы профессиональное сообщество знало друг друга не только по проектам в интернете, публикациям или новостям, но и лично, глаза в глаза. Это позволяет быть в курсе актуальной ситуации, оперативно делиться опытом, а значит — принимать верные решения в современной динамичной ситуации.
Сейчас в фокусе внимания музеев находится человек.
— Какие форматы предполагают такое тесное, близкое общение?
Мы выработали такой формат, как выездные экспертные сессии. Страна большая, и мы не можем собирать в одном месте представителей всей страны, поэтому мы активно работаем с региональными координаторами и музеями в регионах, которые берут инициативу соорганизовать выездные сессии и предлагают актуальную для своего региона проблематику.
Формат выездных сессий может быть очень разным. Иногда у музея есть стратегическая задача или более конкретный рабочий вопрос. Тогда это может быть небольшая встреча: три, четыре, пять человек. Бывают и очень крупные выездные сессии. Например, такая сессия состоялась в октябре 2025 года в Ханты-Мансийске.
Отличительная особенность больших выездных сессий в том, что знакомимся со специалистами из множества муниципальных, районных или ведомственных, общественных и частных музеев, которые живут и работают в регионе, часто в непростых условиях, но очень творчески. Когда мы приезжаем на подобные собрания как представители крупных федеральных музеев с этнографической тематикой — мы, на самом деле, тоже учимся. Это момент взаимного обучения. Мы не берем на себя миссию «учителя», хотя Российский этнографический музей в каком-то смысле выполняет координирующую и методическую роль.
После таких встреч в Ассоциацию вступают очень разные учреждения. Палитра участников значительно расширяется, и люди оказываются в поле личного профессионального общения.
Работа во многом строится неформально, и за этим очень интересно наблюдать, потому что в основе любого музея все-таки стоят люди и их идеи.
Экспертный выезд Ассоциации этнографических музеев России
Мы активно работаем с региональными координаторами и музеями в регионах, которые берут инициативу со-организовать выездные сессии и предлагают актуальную для своего региона проблематику.
— Какие проблемные направления сейчас можно выделить в среде этнографических и краеведческих музеев?
Сначала обозначу общий фон того, что происходит. Вы говорите о краеведческих музеях — они у нас по стране очень разные. Есть крупные и мощные музеи, например, национальные музеи в регионах. Есть и совсем небольшие музеи краеведческого характера.
На протяжении многих десятилетий в центре их деятельности находились музейные коллекции. С одной стороны, это обеспечивало фокус на сохранении и изучении предметов. С другой стороны, в какой-то момент из поля зрения ушли люди и идеи. Сегодня происходит изменение оптики этнографических музеев. Важно увидеть взаимосвязь коллекций, потому что они образуют своего рода кровеносную систему нашей страны — мощный научный ресурс со своей инфраструктурой.
При этом возникает другая проблема: вы буквально тонете в изобилии информации, и иногда не хватает своего рода «маяка», который выводит в поле идей. Такую идею дают научные исследования и потребности аудитории. Сегодня устойчивые горизонтальные связи между музеями — это уже норма профессиональной культуры. И наша задача — поддерживать и помогать развиваться этому тренду.
Для музеев по-прежнему важны вопросы сохранности, остро стоят проблемы создания современных фондов-лабораторий. И одновременно необходимо актуализировать интерпретацию собраний. Краеведческие музеи находятся в среде носителей культуры, и это их большое преимущество. Возникает вопрос: как выстраивать отношения с местными сообществами, которые могут по-своему трактовать как предметы столетней давности, так и современные вещи?
Современные музеи учатся слушать. Это очень важный момент. Поэтому на первый план сегодня выходит идея контекста: исторического, визуального, геополитического, этнокультурного и т. д.
Еще один важный тренд — персонализация. Этнографические коллекции долго рассматривались как собрания, представляющие культуру народа в целом. Сегодня появляется другой взгляд: эти коллекции состоят из личных вещей. Это вещи, сделанные конкретными людьми, принадлежавшие конкретным людям и попавшие в музей благодаря деятельности конкретных собирателей.
Современные музеи учатся слушать. Это очень важный момент. Когда слушаешь, то можешь выстроить диалог с сообществом и диалог внутри сообщества.
— Вы уже наметили несколько ключевых проблем и направлений. Есть ли еще тенденции или процессы, которые сегодня особенно заметны в сфере этнографических музеев?
Сегодня музеи перестают быть узко специализированными и все больше становятся междисциплинарными. Существует большой запрос на этнографическое знание и доступность этнокультурного наследия в самых разных сферах. Это касается, например, художественных музеев, литературных музеев, усадебных, мемориальных музеев. А в фондах этнографических музеев все чаще работают биологи и художники.
Традиция — это один из важнейших социальных механизмов, который позволяет обществу адаптироваться к переменам, сохраняя при этом себя и свою идентичность. Неважно, какие это перемены: социальные, природные, политические или экономические. Традиция помогает обществу переживать их и приспосабливаться к новым условиям. Поэтому сохранение традиций — это явление, которое существует тысячелетиями. Наше ощущение, что сегодня мы вдруг начали их сохранять, связано скорее с тем, что мы стали больше об этом говорить и этим интересоваться. Но без традиций человечество просто не может выживать и адаптироваться к миру.
Сегодня музеи перестают быть узко специализированными и все больше становятся междисциплинарными. Существует большой запрос на этнографическое знание и доступность этнокультурного наследия в самых разных сферах.
— Как в условиях цифровизации меняется взаимодействие музея с посетителем?
Мы сегодня привлекаем не зрителя, а пользователя. Это принципиальное отличие современного человека, который взаимодействует с музеем в диалоговом режиме. Цифровизация очень этому способствует.
Сегодня у нас есть посетители экспозиций, участники публичных мероприятий и, конечно, пользователи наших веб-ресурсов и участники наших онлайн мероприятий. Важно понимать, что в случае этнографического музея эти люди сами являются носителями культуры, ведь каждый является носителем той или иной традиции, частью определенного этнокультурного опыта. Поэтому наши посетители и пользователи очень часто вступают с музеем в диалог.
Сегодня заметно проявляется личное отношение посетителей и пользователей к музейным коллекциям. Они не только активны в соцсетях, но и в диалоге с музейными специалистами обсуждают, как и кому показывать экспонаты, особенно если это касается культовых предметов. Мы уважаем мнения и чувства носителей культуры и понимаем, что эта работа требует большого терпения и деликатности.
К нам часто обращаются с практическими вопросами: как правильно шить традиционный костюм, как применять определенные технологии, какую символику и смыслы учитывать. Музей сегодня вместе с посетителями учится транслировать эти культурные смыслы и возвращать их в современное пространство.
В этом и заключается социальная миссия музея: помогать обществу и каждому человеку осознавать, познавать себя, уважать других и вместе мечтать о будущем.
Мы сегодня привлекаем не зрителя, а пользователя. Это принципиальное отличие современного человека, который взаимодействует с музеем в диалоговом режиме.
— Как выстраивается работа с регионами? Возникают ли сложности, связанные с расстояниями?
В ассоциации состоит более двухсот юридических лиц. При этом во многих регионах существуют крупные музейные объединения: одно юридическое лицо может включать двадцать–тридцать музеев, и каждому из них важно иметь собственный голос.
Обычно роль региональных координаторов берут на себя директора музеев или активные специалисты. Очень важным инструментом коммуникации стали тематические вебинары. На них обычно собирается по пятьдесят–семьдесят специалистов из разных регионов, темы вебинаров, как правило, предлагают сами музеи. Мы обсуждаем профессиональные вопросы и приглашаем разных экспертов, причем не только из музейной среды.
Отдельно хочу сказать о работе с музеями из новых регионов. Мы проводим для них обучающие семинары, консультируем по методическим вопросам. Силами ассоциации были сформированы несколько специализированных библиотек по этнографии и музейному делу и переданы в эти регионы. Кроме того, мы создали специальный ресурс на сайте Российского этнографического музея — «Ассоциация — Новороссии». Мы стараемся работать с ними максимально внимательно, чтобы они тоже были включены в круг личных контактов, чтобы их слышали.
Во многом ассоциация существует для того, чтобы повышать престиж музейной профессии и поддерживать молодых специалистов. Особенно это касается сотрудников небольших музеев и молодежи. Главное — дать людям уверенность в том, что они занимаются действительно важным для своего сообщества делом.
Экспертный выезд Ассоциации этнографических музеев России
Очень многое зависит от личных качеств и профессиональных навыков человека. Координатор должен уметь поддерживать коммуникацию, собирать информацию, формулировать ее и передавать дальше.
— Какую роль сегодня занимает молодежь в музейном сообществе?
О молодых специалистах музеи всегда мечтают, потому что лучше всего развивать своих специалистов. Пришедшему со стороны сложно сразу понять специфику музея и разобраться в коммуникациях.
Успешный музей всегда строится на преемственности, но в реальности процесс вхождения молодых специалистов бывает непростым. В некоторых музеях сохраняются элементы своеобразной «инициации», когда молодому сотруднику приходится долго доказывать свою состоятельность. Многое зависит от руководителей: важно иногда даже «бросать на глубину», но при этом обязательно поддерживать и воодушевлять.
Часто молодые специалисты приходят в новые для музея сферы — маркетинг, PR, цифровые проекты, SMM. Им приходится общаться с очень разными людьми и находить общий язык внутри сложной институциональной культуры. Молодежь нельзя воспринимать как какую-то отдельную категорию, для которой нужно специально упрощать язык или снижать уровень требований. Речь идет о взаимном уважении.
И, как ни странно, самая сложная аудитория для музеев — это подростки и молодежь. Они задают вопросы, хотят добавлять что-то свое. То же происходит и внутри профессиональной среды. Если молодому человеку становится неинтересно, он просто уйдет — у него всегда есть возможность найти себя в другой сфере.
Молодежь нельзя воспринимать как какую-то отдельную категорию, для которой нужно специально упрощать язык или снижать уровень требований. Речь идет о взаимном уважении.
— Как сегодня меняется сама музейная профессия?
Работа в музее требует особого характера. Это профессия длинной дистанции: здесь редко бывают мгновенные результаты. Нужно обладать выносливостью и уметь сохранять долгосрочные цели.
Одна из самых заметных нагрузок, которая сегодня ложится на музейных сотрудников всех уровней, — это возрастающая публичность. Музейная профессия становится все более открытой. Если раньше для СМИ чаще всего выступали директор, PR-служба или ведущие научные сотрудники, то сегодня публично говорят и реставраторы, и фотографы, и хранители фондов, и методисты. Градус публичности нарастает и за счет развития медиа, и за счет общественного запроса в достоверной информации.
Когда вы приходите в театр, вы видите галерею портретов актеров и режиссеров. В музее все иначе. За экспозициями тоже стоят конкретные люди — те, кто их создает, интерпретирует, проводит лекции, мастер-классы, экскурсии. Все, что мы видим в музее, — результат авторской работы. Но сами авторы чаще всего остаются в тени. Поэтому, когда я говорю о персонализации музея, речь идет не только о том, что заметно снаружи, но и о внутренних изменениях.
Музеи ценны тем, что в них работают очень разные люди. Именно это делает музей сложной, яркой и иногда даже противоречивой институцией. В каком-то смысле музей — одна из самых парадоксальных культурных институций: он может быть одновременно напряженным и очень уютным.
Работа в музее требует особого характера. Это профессия длинной дистанции: здесь редко бывают мгновенные результаты. Нужно обладать выносливостью и уметь сохранять долгосрочные цели.
— Как выстраивается работа с внешними партнерами — например, со СМИ или некоммерческими организациями?
Безусловно, такая работа ведется. За последние годы мы наблюдаем очень большой интерес со стороны НКО и общественных организаций самого разного профиля. Во многом этому способствуют и крупные общероссийские инициативы, связанные с темой культурного разнообразия и единства народов России.
Наша задача — выстроить этот процесс так, чтобы он был осмысленным. Мы не можем участвовать во всех проектах. Нам важно, чтобы такие инициативы соотносились с планами музея и были взаимовыгодными.
В работе со СМИ важен также широкий круг контактов, доверительные отношения и понимание динамики медиасреды. Самое главное — выстраивать долгосрочные партнерства со СМИ. Формальные соглашения о сотрудничестве, конечно, важны, но сами по себе они мало что решают. Гораздо важнее личный интерес и живое взаимодействие. Мы создаем разные форматы неформального общения с журналистами и блогерами, которые помогают выстроить отношения между людьми, открывают музейное закулисье и формируют репутацию музея.
Музей должен уметь слышать СМИ, потому что иногда нам кажется, что предложенная тема обязательно заинтересует журналистов, а на деле она просто не работает.
— Как формируется профессиональное сообщество в сфере этнографической науки и гуманитарных дисциплин?
Этнографические музеи являются частью более широкой сети: археологи, этнографы, историки, краеведы. Это сообщество начало формироваться очень давно. Еще в середине 1970-х на кафедре этнографии Ленинградского государственного университета нашими преподавателями был придуман праздник — День этнографа.
Значительно позже, в 1999 году, была создана Ассоциация этнографов и антропологов. Она объединяет как индивидуальных специалистов, так и учреждения, провозглашая этнографию и социальную антропологию ведущими гуманитарными дисциплинами. В 2022 году по инициативе Российского этнографического музея и при поддержке Министерства культуры Российской Федерации была образована Ассоциация этнографических музеев.
Если взглянуть на социально-экономическое развитие регионов, видно: там, где культура и гуманитарная сфера стоят в приоритете, там достигается заметный успех. Например, мы активно работаем с Сахалином, где приоритетом является развитие культурной сферы. Энергия развития этого региона впечатляет: люди гордятся своим регионом, своей профессией, своими культурными достижениями. Думаю, что если в стране люди будут гордиться своими музеями и теми, кто в них работает, это показатель того, что мы движемся в правильном направлении.
Этнографические музеи являются частью более широкой сети: археологи, этнографы, историки, краеведы. Это сообщество начало формироваться очень давно.
— Если немного подытожить работу ассоциации, куда она сейчас развивается?
Ассоциация развивается сразу в нескольких направлениях. Во-первых, количественно: мы набираем новых членов, особенно небольшие муниципальные и региональные музеи, школьные музеи. Наши выезды на экспертные сессии помогают расширять сеть и включать новые регионы, включая Дальний Восток и Арктику.
Качественное развитие связано в будущем с регистрацией ассоциации как юридического лица и расширением ресурсов для проектов. Планируется активная работа с грантами и выход в информационное пространство. Мы хотим развивать два направления: глубокое научное знание в области этнографического музееведения и прикладные навыки для новых профессий — работу с прессой, маркетинг, безопасность.
Музеи — парадоксальная институция: они должны одновременно обеспечивать доступность и безопасность.
Особое внимание мы уделяем сфере учета и хранения коллекций — это сложная, непубличная, но крайне увлекательная работа. Она требует многолетних расследований и комплексных знаний, но с помощью современных технических средств освобождается ресурс для исследований.
Мы планируем ряд выставок, которые покажут эти процессы и музейных профессионалов, планируем совместно развивать экосистему музеев вместе с нашей аудиторией. В целом, ассоциация растет и количественно, и качественно, создавая новые возможности для членов сети и развития музейной профессии.
Российский этнографический музей
— Расскажите о современных тенденциях в работе музеев с этнографическими материалами? Как меняется репрезентация этнографических коллекций?
Каждый музей формирует свою собственную парадигму работы, поэтому говорить о единой тенденции сложно. Многие этнографические и краеведческие музеи вынуждены следовать привычной методике работы. Причины разные. Во-первых, острый кадровый дефицит: так называемый «голод кадров». Молодежь редко приходит на экспериментальные проекты, особенно в глубинке, где многие стремятся уехать и редко возвращаются. Свежие идеи и новые подходы порой крайне ограничены.
Сотрудники музеев часто продолжают работать, опираясь на свою уже существующую теоретическую базу и практический опыт. Это накладывает ограничения на экспериментальность, потому что любой музей по своей природе консервативен и осторожно относится к новаторским идеям. Современные экспериментальные выставки чаще происходят за пределами традиционной музейной среды: на площадках галерей или специализированных пространствах.
У нас в музее был подобный опыт. Мы провели выставку, посвященную движению, которая стала своего рода психологическим прорывом. Этот проект позволил нам увидеть, как можно осмысливать традиционную культуру на современном уровне, сочетая этнографические знания с подходами культурологов и дизайнеров. Опыт оказался очень полезным: он показал, что традиционные темы можно подавать новым, актуальным и интересным способом, одновременно сохраняя научную основу.
Любой музей по своей природе консервативен и осторожно относится к новаторским идеям
— В Год единства народов России замечаете ли тенденцию на экзотизацию культуры?
Часто мы сами — заложники клише. Экзотизация, на мой взгляд, не столько проблема музея, сколько проблема восприятия посетителя.
Наш музей выстроен так, что экспозиция показывает, как народы соприкасаются и сосуществуют. Экскурсоводы, педагоги и региональные специалисты всегда подчеркивают эффект взаимовлияния культур, их сосуществование и взаимопроникновение. В России сложилась уникальная ситуация: большая часть истории страны не связана с межнациональными войнами. Многие народы живут вместе веками, даже тысячелетиями. Когда мы представляем эти народы, наша задача заключается в объяснении того, что граница «свой-чужой» условна: это тоже часть нас. Разнообразие культур — это не «они», а часть нашей общей истории и идентичности.
Фото: © 1999-2026 Российский Этнографический Музей // Залы основной экспозиции РЭМ
Разнообразие культур — это не «они», а часть нашей общей истории и идентичности
Конный джигит. Туркмены // Женщина в праздничном костюме. Якуты // Фотоархив РЭМ
— Как вы видите современного посетителя? Какие ожидания он приносит?
Я бы разделила наших посетителей на две основные группы.
Первая — это постоянные посетители, которые интересуются этнографией многие годы, иногда десятилетия. Они приходят к нам регулярно, и их мнение для нас особенно важно: они подсказывают, что хотят видеть, что им непонятно. Между музеем и такими посетителями формируется очень доброжелательная и доверительная связь.
Вторая группа — это посетители, которые приезжают к нам из регионов или посещают музей лишь один раз в жизни. Для них этнография часто ассоциируется со «сказкой» или «золотым веком»: красивые костюмы, добротные дома, великолепные вышивки, головные уборы. Но мы стремимся показать, что жизнь народа — это прежде всего труд, постоянная работа. Чтобы создать красивый костюм или головной убор, нужно вырастить и обработать материал, найти время между полевыми работами или хозяйственными обязанностями.
Мы всегда стараемся расширить понимание посетителя, проводя параллели с сегодняшним днем. Традиционная культура дает ключи к осмыслению современной жизни. Например, переизбыток вещей и привычка быстро выбрасывать их в современном мире — это проблема, тогда как традиционная культура учила бережно относиться к вещам и ресурсам, чинить и использовать их повторно. Это сохраняет пространство, здоровье и гармонию жизни.
Также мы обращаем внимание на презентацию себя как личности — внешний вид, поведение, социальный статус. Традиционная культура предлагает нормы и правила, которые помогают минимизировать конфликты и социальные недоразумения. Пример: возрастные и семейные статусы, нормы поведения, эстетические стандарты — все это формировало гармонию в общении между людьми.
Наши проекты, такие как «Красота земная» или «Мужчина-охотник-воин», показывают, как традиционная культура формировала роли и функции мужчин и женщин, как новации внедрялись в домохозяйства, а женщины сохраняли и развивали культурные практики. Мы объясняем, как эти практики помогают людям лучше жить сегодня: легче общаться, сосуществовать, проявлять эмпатию к людям другого этнического происхождения.
Фото: Выставка Российского этнографического музея «Красота земная. Образ женщины в народной культуре»
Этнографический музей демонстрирует, что красота, традиции и культура народов России — это не только визуальная эстетика, но и социальные, философские и поведенческие практики.
Эти практики помогают современному человеку лучше понять себя и других. Наша цель — гармонично сочетать эмоциональную реакцию посетителя с осмыслением культурного опыта. Цель высокая и сложная, но мы идем к ней шаг за шагом.
Фото: © 1999-2026 Российский Этнографический Музей // Часть экспонатов выставки «Мужчина. Охотник. Воин»
— Как вы работаете с разными типами посетителей? Какие вызовы возникают?
У нас есть целое подразделение музея, которое называется «этнопедагогика». Оно занимается этнографическим образованием, и педагогика здесь охватывает не только детей от двух-трех лет и старше, но и просвещение взрослых. Мы работаем с людьми разных возрастных, социальных и профессиональных групп. Для каждой из них у нас есть специалисты с соответствующей квалификацией.
Если приходят студенты или будущие этнографы, лекцию ведет профессиональный этнограф. Если приходят дети, работает педагог, который умеет донести знания через сказку, игру и интерактив. И, кстати, игровые методы очень эффективны даже для взрослых: многие с удовольствием «возвращаются в детство», немного поиграть и поэкспериментировать.
Игра — один из лучших музейных приемов, потому что она включает педагогические принципы: обучение через вовлечение и практику. Взрослого человека с минимальными знаниями по теме можно вести как ребенка: сначала простое, потом постепенно усложняем. Взрослый усваивает материал быстрее, а ребенку нужно больше времени, чтобы информация закрепилась.
Постоянно возникают новые вызовы. Появляется новое поколение, которое по-другому воспринимает информацию, чаще ориентируется на технологии и гаджеты. Музей должен идти в ногу с этими изменениями, чтобы донести свои знания и самопрезентацию. Но важно помнить: самопрезентация — не самоцель.
Фото: © 1999-2026 Российский Этнографический Музей // Экскурсия: день рождения в музее «Как на наши именины…»
Музей бессмыслен без людей, без посетителей. Мы работаем для аудитории. Даже те, кто никогда не был в музее, для нас важны — мы учитываем их интересы и потребности.
— Как сегодня выстраивается работа музея с сообществами и носителями локальных культур?
Наша работа идет по двум основным направлениям, которые зависят от того, насколько локальная группа или этнос сохранили свои представления о традиционной культуре.
Первая группа — это народы, которые продолжают жить своей этнической культурой, развивают ее в современных условиях. Примером могут служить народы Кавказа. Здесь культура сильно трансформируется: люди живут в современных домах, пользуются техникой, связью, светом. Изменяются костюмы, обычаи, традиции, но при этом культура не теряется полностью, она развивается и адаптируется.
Вторая группа — это этносы, которые сильно видоизменились, часто полностью интегрированы в городской образ жизни и сохраняют лишь отдельные обрядовые элементы. Для этих сообществ музей становится источником знаний. Мы, как «челнок», привозим информацию о культуре из прошлого и представляем ее современному человеку.
Исторически музей аккумулировал знания: наши собиратели и исследователи начала XX века посещали, например, вепсские деревни, собирали коллекции костюмов, фольклор, духовную культуру. Эти материалы были сохранены и научно интерпретированы. Сегодня люди из этих этнических групп могут приезжать в музей, чтобы черпать знания о собственной культуре, а мы, в свою очередь, можем возвращать эти знания к ним через выставки и образовательные программы.
Мы активно сотрудничаем с региональными музеями. Эти проекты вызывают большой интерес и помогают людям задавать вопросы «Кто я? Кто мы?». Размышления над этнической идентичностью развивают как индивидуально, так и общество в целом.
Музей работает как посредник между прошлым и настоящим, между этническими сообществами и широкой аудиторией, помогая сохранять культуру и осмыслять ее значимость сегодня.
Свадьба (молодые после венца). Русские. Тульская губерния // Лавка. Персы // Фотоархив РЭМ
Музей работает как посредник между прошлым и настоящим, между этническими сообществами и широкой аудиторией
— С какими трудностями вы сталкиваетесь в своей работе, особенно с научной точки зрения?
Мы всегда сталкиваемся с проблемой разрыва, который сложился в нашей науке в 1990-е годы. На протяжении примерно 10–15 лет существовал своего рода вакуум. Эти годы, с девяностых до начала двухтысячных, были трагичными для страны, происходили катастрофические изменения для многих этнических групп, и в плане сохранения традиций последствия были по-настоящему разрушительными.
Сегодня современный этнограф, когда выезжает в экспедицию, ощущает это как первый раз: ты никогда не знаешь заранее, что там встретишь. Конечно, мы составляем опросники, используем исторические и этнографические знания, накопленные десятилетиями, они тщательно отработаны на высоком уровне. Но все равно экспедиция — это всегда неожиданность, непредсказуемость, как и в любой другой научной экспедиционной работе.
Еще одна большая проблема — это время. У людей, с которыми мы работаем, катастрофически мало времени, особенно у горожан и жителей крупных поселков. В деревне проще найти минуту, чтобы спокойно поговорить, обсудить какие-то детали, местные новости. Люди там ценят гостя и возможность общения. А городские жители гораздо более закрыты, им сложно объяснить, что такое этнография, и убедить открыться. Многие просто не знают, что это за наука, что она изучает, даже название «народоведение» сегодня часто теряет смысл для новой аудитории. Это связано и с образованием: старшее поколение советских школьников знало, что такое этнография, ведь она изучалась в школе в рамках исторических дисциплин. Сейчас же в школьной программе фактически нет понимания этой науки. Многие просто не осознают, чем занимается этнограф, и иногда задают очень забавные вопросы: «Этнография — это про бабочек?». И это не редкость.
Крестьянские девицы Архангельского уезда // Девушки в праздничных костюмах. Эстонцы-сету // Фотоархив РЭМ
Добавляется кадровый дефицит: этнографов крайне мало. Наших специалистов часто приходится отправлять в экспедиции в одиночку, что физически и психологически тяжело, к тому же законодательство ограничивает такие поездки. Кроме того, труднодоступность некоторых регионов, например Сибири, Дальнего Востока, создает дополнительную проблему. Как мы справляемся? Мы совмещаем экспедиционную работу с выставочной деятельностью. Например, когда нас приглашают в регион с выставкой, специалисты выезжают одновременно, чтобы провести исследования, показать экспозицию и наладить контакт с местными сообществами. Полгода назад у нас открылась выставка в Калмыкии, и даже сам факт открытия был частью этнографического исследования. Мы наблюдали, как живет народ, чем он дышит, как одевается, посещали святые места, например буддийский храм. Все это формирует информацию, которую мы фиксируем и обрабатываем.
Этнограф должен быть внимательным ко всему, что видит и слышит. Даже мелочи, на первый взгляд не связанные с задачей, могут дать важные данные. Он должен фиксировать все, перерабатывать, фильтровать и использовать для своих исследований, чтобы получить полную картину жизни этнических сообществ и их культурной практики.
Этнограф должен быть внимательным ко всему, что видит и слышит. Даже мелочи могут дать важные данные.
— Как музей реагирует на рост общественной чувствительности к вопросам идентичности?
Во‑первых, для нас очень важно соблюдать баланс. И здесь большое преимущество, что музей находится в Санкт-Петербурге — городе, который изначально строился как многонациональный. Благодаря этому мы снимаем множество потенциальных вопросов еще на уровне восприятия.
Ежегодно у нас проходят празднования юбилеев различных республик, мы проводим выставки к этим событиям. Например, в этом году в ближайшее время планируется открытие выставки, посвященной 275‑летию вхождения алтайского народа в состав Российской империи. Это не просто выставка — это праздник и одновременно образовательный проект. В прошлом году у нас прошла замечательная выставка, посвященная Кубачам, народу Кубачинцев.
Шаман. Алтайцы. Фотоархив РЭМ
Более того, мы выходим на серийность: у нас есть проекты, посвященные коренным малым народам России. Мы знакомим аудиторию с «жемчужинами», о которых, возможно, знают лишь узкие специалисты. Например, недавно была выставка, посвященная Тофаларам — очень закрытому этносу, жившему в труднодоступных местах. Мы постоянно поднимаем такие темы, потому что эти народы живут с нами и по сей день.
Шаманка в культовом облачении // Женщина верхом на олене // Тофалары. Иркутская губ., Нижнеудинский у., Конец XIX-начало XX в. Экспедиция В.Н Васильева, 1908 г. // Фотоархив РЭМ
Еще один пример — народ юкагиров. Их сегодня около 200-300 человек, но они существуют, заявляют о себе и говорят: «Мы — Юкагиры». Наша задача — показать их в музее. В целом, у нас представлены все народы, проживающие в Российской Федерации в той или иной степени. Это могут быть как отдельные выставки, так и крупные экспозиции.
Конечно, возможности музея ограничены пространством, хотя коллекции у нас огромные: более полумиллиона вещевых памятников. Более половины из них — редкости, уникальные экземпляры, созданные культурой того или иного народа, и практически не встречающиеся в других музеях.
Для нас не существует проблемы «общественной чувствительности» в привычном понимании. У нас есть своеобразное «лекарство» — правда. Мы стараемся максимально достоверно представлять культуру того или иного народа. При этом опираемся не только на собственные размышления о том, как жил народ, но и на многолетние, иногда столетние исследования этнографов предыдущих эпох, на современные методы анализа культуры, на результаты экспедиционных поездок и на осмысление современной ситуации.
Российский этнографический музей отвечает за каждое слово, сказанное в своих экспозициях. Тема действительно сложная и многогранная, но наша задача — показывать народы честно.
Для нас не существует проблемы «общественной чувствительности» в привычном понимании. У нас есть своеобразное «лекарство» — правда.
— Как выстраивается взаимодействие с региональными музеями?
У нас здесь несколько граней. Прежде всего, мы очень ценим наших коллег из регионов. Мы сотрудничаем с ними как в выставочном, так и в исследовательском и экспедиционном плане. Это всегда двусторонний процесс: мы чему-то учимся, обмениваемся опытом. Кроме того, есть издательские проекты с регионами — каждый год несколько совместных изданий. Сейчас, например, мы разрабатываем каталог по башкирам, совместное издание с Республикой Саха, а также планируем продолжить работу над совместными каталогами с чувашами.
Мы не можем существовать без региональных коллег, и они не могут обходиться без нас. Научное сообщество в целом довольно консервативно, но именно взаимодействие с коллегами помогает развиваться. Если музей или научная институция «закрывается» в себе, нет внешних оппонентов и обмена опытом, она начинает стагнировать, независимо от того, насколько она «замечательная». Поэтому мы внимательно следим за практиками и опытом региональных музеев, прислушиваемся к их мнению и безгранично уважаем их труд.
Федеральному музею с огромными коллекциями, как у нас, конечно, работать проще — в плане подготовки выставок, проектов и публикаций. Но в региональных музеях ситуация совсем иная. Часто один человек выполняет роль хранителя, научного сотрудника, руководителя отдела и даже бухгалтера одновременно. При этом ему приходится заниматься не только хранением коллекций, но и научной работой, просвещением, подготовкой экспозиций и выставок. Эти люди — настоящие универсалы. Краеведческий музей отличается комплексностью показа, и его сотрудник должен разбираться во многих областях науки, чтобы музей функционировал. Их труд вызывает безграничное уважение, особенно учитывая, что многие работают так десятилетиями. К сожалению, часто некому передать свои уникальные знания следующему поколению, и мы сталкиваемся с тем же кадровым дефицитом, о котором уже говорили.
Если музей «закрывается» в себе, нет внешних оппонентов и обмена опытом, она начинает стагнировать.
— Как формируются направления работы с регионами?
Во-первых, мы ориентируемся на планы Министерства культуры в контексте развития страны в сфере этнографии. Мы, как государственное учреждение, поддерживаем эту политику, чтобы государство гармонично и спокойно развивалось в данном вопросе. Во-вторых, есть запросы из регионов — они тоже очень важны. При этом музей не движется по одной узкой дороге. Всегда есть пространство для ответвлений, неожиданных проектов, озарений. Иногда возникает эффект: «А давайте сделаем вот этот проект или выставку, это будет интересно нашим коллегам, давайте попробуем первыми». И, многие наши проекты были первыми в своей теме, прорывными. Так что стратегия формируется из сочетания планирования, внешних запросов и спонтанных идей, и это делает работу музея живой и гибкой.
Стратегия формируется из сочетания планирования, внешних запросов и спонтанных идей — это делает работу музея живой и гибкой.
— Как вы видите современное существование традиций? Они меняются, но сохраняют устойчивость?
Девиз нашего музея: «Традиция современного». Часто под словом «традиция» люди подразумевают архаизацию, но между этими понятиями нельзя ставить знак равенства. Традиционное — это прежде всего устойчивое, гармоничное развитие, без резких революционных изменений, которые могли бы «вывернуть человека наизнанку».
Возьмем, например, народы Кавказа. Их традиции меняются постепенно, гармонично. Конечно, они пережили трагические страницы истории, особенно в прошлом столетии, но это не стало разрушением их культуры. Они продолжают развивать традиции, и они живут в современном мире, где старые и новые формы сосуществуют. Посмотрите, как живет современный Грозный. Город практически построен заново, современные здания соседствуют с культурными достопримечательностями прошлых веков. Девушки одеваются современно, но их одежда соответствует морально-нравственным нормам сообщества: длинные юбки, но модные покрои. Эти девушки учатся, встречаются с друзьями, посещают кафе, и это абсолютно современно, но гармонично с традицией.
Вопрос свободы здесь особенно важен. Иногда навязывание чужих представлений о свободе становится насилием. Люди в своей культуре не хотят определенных «свобод» и не должны испытывать внутренний дискомфорт из-за внешнего давления. Их законы и нормы не противоречат законам Российской Федерации, и этого достаточно. Все остальное — искусственное вмешательство.
Девиз нашего музея: «Традиция современного». Традиционное — это прежде всего устойчивое, гармоничное развитие.
— Как вы видите перспективы развития этнографической науки среди музейного сообщества?
Я очень надеюсь на позитивное развитие. Возможно, я не смогу дать жесткий аналитический прогноз, но я вижу потенциал. Моя жизнь связана с этой наукой с 17 лет, и я не представляю себя вне музея. Поэтому мое восприятие очень позитивное.
При такой поддержке, когда внутренний и общественный запрос совпадает с государственным, когда есть понимание: «Кто мы?», — возникает возможность для развития. Часто думают, что жизнью управляет экономика, но на самом деле сознание определяет бытие. Мы без опыта и знаний, которые получили от родителей, бабушек и дедушек, не способны выстроить что-либо самостоятельно. Человек — социальное существо, он начинает осознавать себя только рядом с другими: видя, что «я такой же, как другие, но в то же время другой». Без альтер эго невозможно формирование личности.
На государственном уровне это ощущение проявляется через поиск гармонии: кто мы как народ России, как единая нация «россияне». В это слово включается много — якут, бурят, татарин, ингуш, русский и так далее. Мы постепенно учимся воспринимать других не как чужих, а как нас самих, с их уникальными особенностями.
Если будет реальная поддержка краеведческих и этнографических музеев, я уверена, что произойдет серьезный социальный прорыв. Люди смогут сформировать общенациональную идею не как что-то навязанное сверху, а как живое, выстраданное и осмысленное в сознании общества. И это, на мой взгляд, — главный путь развития нашей науки и культуры.
Человек начинает осознавать себя только рядом с другими: видя, что «я такой же, как другие, но в то же время другой»
— Верно ли, что все начинается с самосознания людей и постепенно превращается в что-то более повседневное, связующее для них?
Да-да-да, когда это искреннее и свое. Знаете, могу привести пример из своей жизни. Я училась в обычной советской школе с правильным пониманием межэтнических отношений. И знаете, кого больше всего любили дети? Двух бурят — Машу и Васю, близняшек.
У мамы не было возможности забирать их раньше, они шли из школы сами. Другие дети помогали им одеваться, потому что они были первоклассниками, еще маленькие. Их очень любили за то, что они «свои», за то, что они есть у нас, среди нас. В этом есть что-то вроде хвастовства — чувство престижа. Престижность в традиционной культуре существует очень давно, и мы наследники этого. Здесь мы условно показываем что-то свое, эксклюзивное, чего ни у кого нет, и это тоже престижно.
Еще одна мысль, которая мне кажется важной: почему наша страна так успешно выживает? Мне кажется, потому что на ее территории развиваются разные стратегии выживания — хозяйственные, климатические, культурные. Например, при великой холодной заморозке северные народы обладали уникальными знаниями о выживании, и мы можем ими пользоваться. При резком потеплении можно обратиться к южным регионам: там тоже есть свои стратегии и опыт. Самое главное, что этот опыт уже выработан поколениями. Нам не нужно все изобретать заново: мы можем учиться друг у друга. Это разнообразие и обмен делает жизнь более осознанной.
Нам не нужно все изобретать заново: мы можем учиться друг у друга. Это разнообразие и обмен делает жизнь более осознанной.
Читать далее
На следующей странице — обзор грантового конкурса «Красота внутри: краеведческие музеи России», инициированного Банком ВТБ и Благотворительным фондом «ВТБ-Страна».
