Музей Природы и Человека в Ханты‑Мансийске — один из тех музеев, где научное исследование и живая культура существуют в неразрывной связке. Здесь экспедиции не просто пополняют фонды, а формируют метод работы: выезды в отдалённые уголки Югры, долгие разговоры с информантами, скрупулёзный сбор предметов и знаний, которые ещё можно застать в традиционной среде. Этнографическое направление в музее возглавляют люди, для которых полевая работа — не эпизод, а образ жизни.
Сегодня Музей Природы и Человека — совре- менный исследовательский и выставочный центр. В его фондах хранится более 100 тысяч предметов, отражающих природу, историю и культурное наследие Югры.
Выставка «Теплый Север»
В октябре 2025 года музей представил экспозицию «Теплый Север: меховая одежда народов Среднего Приобья», посвящённую богатству традиций и мастерству народов Югры. Выставка открывала доступ к уникальному фондовому собранию этнографической коллекции Музея Природы и Человека, представляя вниманию гостей разнообразие традиционных меховых нарядов, созданных с использованием редких техник обработки и пошива.
Экспозиция охватила широкий спектр культур и включила образцы традиционного костюма, характерные для казымских, назымских и тегинских хантов, а также одежду, принадлежащую другим местным народностям: манси, лесным ненцам и народу коми.
Таким образом, каждый посетитель мог лично познакомиться с культурой и историей этих уникальных народов
Шуба как документ: что может рассказать меховая одежда народов Югры?
Выставка «Теплый Север» в Музее Природы и Человека собрала уникальную коллекцию меховой одежды. О том, как собиралась эта коллекция, почему каждая шуба может расска- зать о своей мастерице и как в экспозиции удалось соединить научную достоверность с эмоциональным погружением в «холодную» атмосферу Севера, мы поговорили с кура- тором выставки Натальей Тучковой.
Наталья Тучкова, главный научный сотрудник отдела истории и этногра- фии «Музея Природы и Человека», доктор исторических наук, куратор выставочного проекта «Теплый Север»
Как возникла идея выставки и какую исследовательскую задачу вы поставили перед собой?
Подготовка к проведению в Ханты-Мансийске выездной экспертной сессии Ассоциации этнографических музеев России предполагала приезд коллег из разных музеев — специалистов, искушенных в этнографической тематике. В связи с этим было очевидно, что экспозиция должна выходить за рамки сугубо этнографического показа.
Музей расположен на севере Западной Сибири, а его коллекции отражают культуру коренного населения региона. В связи с этим было принято решение сосредоточиться на предметах, связанных именно с этой группой народов. Выбор пал на коллекцию меховых изделий. Верхняя меховая одежда — яркий, репрезентативный вид экспонатов, представленный в собрании музея как в значительном количестве, так и в широком локальном разнообразии. Речь идет о шубах (в русской лексике закрепился французский термин «пальто», однако конструктивно это суконный верх с меховым подкладом).
У различных локальных групп хантов сложились разные типы верхней одежды, при этом все они отличаются богатым декоративным оформлением. Для северных хантов характерна меховая мозаика с включениями бисера; для восточных — сукно с бисерными нашивками и полосами. Меховые подклады выполнены в редкой технике сборного меха, известной как тендемик. В данном случае используются не целые шкурки, а отдельные лапки белки или соболя — небольшие фрагменты, сопоставимые по размеру с лапкой котенка. Каждый такой фрагмент обрабатывается, после чего из них набирается единое меховое полотно. Поскольку исходный материал всегда различен, не существует двух идентичных шуб. Охотник передает добытое супруге, и она изготавливает одежду.
Осознав, что многообразие представленных шуб может стать основой самостоятельной экспозиции, мы выбрали именно этот путь. С одной стороны, выставка представляет собой классический коллекционный показ, не претендующий на прорывные художественные решения. Однако ее уникальность заключается в исключительном количественном составе, локальном разнообразии и специфике представленных предметов.
На какие блоки была разделена выставка: смысловые или экспозиционные? Как проводилось различие или, возможно, сравнение между верхней одеждой разных этносов?
Экспозиционное решение строилось по принципу двухуровневой структуры: базовое размещение предметов осуществлялось по единой схеме, а поверх добавлялся дополнительный смысловой слой.
В основе пространственного решения лежал географический принцип — распределение экспонатов в соответствии с локализацией различных локальных групп хантов. Для наглядности в зале была размещена карта. Каждая локальная группа имеет свой топоним. Следует отметить, что лишь неподготовленному зрителю, далекому от региона, может показаться, что ханты и манси представляют собой единую этническую общность (что часто отражается в написании через дефис). В действительности только в рамках хантыйской группы выделяются два народа, каждый из которых подразделяется на 7–10 локальных подгрупп. Речь идет о сложных, многокомпонентных этносах. Каждая локальная подгруппа, помимо языковых особенностей, обладает спецификой, нашедшей отражение в традиционной одежде.
Выставочное пространство было условно интерпретировано как территория, а манекены расставлены по группам таким образом, чтобы отразить расстановку локальных групп хантов. В результате были представлены все группы. Для музея это был первый опыт демонстрации меховой коллекции в столь полном объеме. Экспонирование меховых изделий сопряжено с определенными сложностями: материалы подвержены осыпанию, обладают значительным весом и требуют особых условий хранения. Кроме того, формирование подобной коллекции представляет собой непростую задачу, поскольку владельцы редко расстаются с такими предметами. В любой культуре шуба остается одним из наиболее дорогостоящих предметов гардероба.
Дополнительным смысловым слоем экспозиции стало раскрытие семантики предметов. В частности, посетителям рассказывалось о том, как ханты разных рек идентифицируют друг друга по шубам. Для детской аудитории акцент делался на терморегулирующих свойствах одежды: шуба сама по себе не генерирует тепло, она лишь сохраняет тепло, излучаемое человеком. Также объяснялось значение кроя верхней одежды. У большинства представленных образцов хантыйской верхней одежды полы сходятся встык, а не внахлест. Для антрополога или этнографа это свидетельствует о том, что формирование данного типа одежды происходило в более теплых широтах. На исследуемой территории лишь некоторые группы освоили крой с запахом, но далеко не все как в верхней одежде, так и в нижних халатах. Шуба в большей степени, чем другие элементы материальной культуры, позволяет предположить, что этногенез обских угров начинался в более теплых регионах.
Какая символика прослеживается в коллекции шуб? Какой посыл она несет и как различаются эти значения?
На каждой шубе присутствуют элементы декора, характеризующие личность мастерицы. Это могут быть узоры, унаследованные от матери или бабушки, — их копируют, а иногда добавляют что-то свое. Бывает, что декор снимают со старых шуб и переносят на новые. Все это говорит о мастерице, ее происхождении, ее вкусе. Но есть и детали, указывающие на конкретную реку, с которой она родом. У казымских хантов это, например, белый периметр по краю и кант из красной ткани. У восточных хантов чаще всего используется синее сукно, хотя встречаются и другие цвета. Форма бисерной вышивки тоже служит маркером локальной принадлежности.
Важен и способ ношения одежды. Восточные ханты обязательно подпоясывают верхнюю одежду. Северные ханты, напротив, делают это редко. Даже наличие пояса позволяет сразу определить, к какой группе принадлежит владелец.
Уникальным элементом являются воротники. Лисьи воротники отсылают к южным группам — тем, кто живет на юге ХМАО. Песцовые, напротив, указывают на охоту в тундре. Статус же выражается в широте выбора: если у женщины есть возможность, она может сделать воротник из одного материала или комбинации редких мехов.
Особый сюжет — сборный мех, подклады, сшитые из мелких лапочек и лоскутков. Это своего рода текст. Неподготовленный зритель видит вещь, собранную из обрезков, и начинает говорить об экологичности, о том, что в дело шло все. Однако здесь все сложнее и тоньше: это особая технология и особая эстетика. С XVII века охотники сдавали шкурки на ясачных пунктах — это был основной источник дохода. Себе же они могли оставить в качестве трофея лишь одну, реже две задних лапки каждого зверя. Во многих охотничьих культурах трофей воспринимается как свидетельство доблести и залог будущей удачи. Скупщики пушнины не считали это дефектом. Когда охотник возвращался с промыслового сезона с целым мешком лапок, семья понимала: сезон прошел не зря, добычи много, голодным не останутся. Промысловый сезон ограничен — весенний и осенний, это не круглогодичное занятие. Из этих лапочек женщина шила меховое полотно, и оно само по себе становилось рассказом. Такие шубы нередко служили свадебным подарком будущей невесте. Они рассказывали о том, сколько зверя можно добыть в лесах жениха, насколько он искусный охотник, способен ли прокормить семью. А также о том, насколько искусна мастерица в его семье: смогла ли она сшить такое сложное полотно. Сшивать подобный мех — кропотливейшая работа. Более тысячи меховых фрагментов нужно соединить не хаотично, а в определенном ритме, близком к шахматному порядку. Помимо лапок использовали ушки, хвостики, носики, даже усы. Получалось полотно, которое само по себе было живым повествованием. В свое время умели и шить такое, и читать заложенную в нем информацию. Русские этнографы осознали это не сразу. Позже, оказалось, что таких шуб практически не осталось. На нашей выставке они были представлены как подлинные раритеты. На сегодняшний день известно всего три подобных подклада из мелких лоскутов. И все. Больше в мире таких шуб нет.
Как складывалось ваше сотрудничество с музеями-партнерами в рамках выставки? Кто принял участие в подготовке?
Эта тема вызывает особую признательность, поскольку в процессе подготовки выставки мы ощутили искреннюю и действенную поддержку со стороны коллег. Перед нами стояла задача представить Уральский федеральный округ, причем не только Ханты-Мансийский автономный округ, но и Тюменскую область, Ямало-Ненецкий автономный округ. Необходимо было показать экспонаты, отражающие масштаб этого региона.
Одной из ключевых тем стала техника сборного меха. Каждый представленный предмет уникален, однако именно сборный мех обладает особой раритетностью. Исследования показывают: в селькупской этнографической традиции, к которой я обращалась ранее, подобные шубы когда-то изготавливались, но на сегодняшний день не существует ни одного музеефицированного образца. У обских угров удалось выявить как минимум два музея в ХМАО — Угутский и Лянторский, где хранятся подобные изделия, а именно меховые подклады к шубам. Третий подклад находится в Тюменском музее имени И. Я. Словцова (в составе Тюменского музейного объединения). Он был привезен туда коллегой-этнографом Владимиром Адаевым с реки Демьянки — территории, расположенной за пределами округа, южнее, вблизи Тюмени.
Благодаря сотрудничеству с коллегами нам удалось собрать образцы в рамках одной экспозиции, разместив их в двух витринах. От экспонирования шубы из Угутского музея было решено отказаться, поскольку двух экземпляров оказалось достаточно. Взамен Угутский и Лянторский музеи предоставили пледы из птичьего меха — еще одно уникальное направление. Наряду со сборным мехом, подклады изготавливались из птичьего меха: лебяжьих шкурок и гагары. Природное сочетание белого и черного создает выразительную игру фактур и формирует особый орнаментальный строй.
Так к экспозиции нашего музея присоединились экспонаты из муниципальных музеев и Тюменского музейного объединения, что позволило объединить разрозненные коллекции в едином выставочном пространстве.
Какой отклик выставка получила у посетителей? Какие открытия сделала аудитория? Какие вопросы чаще всего задавались?
Восприятие выставки во многом зависело от аудитории, которую логично разделить прежде всего по гендерному принципу. Для мужчин экспозиция выступала скорее как культурное событие, расширяющее кругозор. Женская аудитория, особенно те, кто занимается шитьем, и, что принципиально важно, представительницы самих культур ханты и манси — проявляла совершенно иной уровень вовлеченности. Для таких посетителей выставка стала значимым событием. Многие отмечали, что видят подобное собрание впервые. То, что можно увидеть на Дне оленевода, представляет собой уже трансформированную традицию: шубы, сшитые с отступлением от глубинных канонов. Сегодня изменилась и техника шитья, и орнаменты стали крупнее — это отдельная тема, связанная с эволюцией одежды обских угров в целом. Шитье такого качества, мелкие узоры (а именно мелкость шитья всегда была показателем мастерства) и локальное разнообразие — все это предстало перед зрителем впервые.
Особенно ценно было наблюдать реакцию знающих людей, тех, кто по-настоящему разбирается в предмете. Их искреннее восхищение и слова признательности стали для нас подтверждением того, что комплектование велось правильным путем. Оно шло во многом стихийно: стабильного финансирования на целенаправленное комплектование музеи не имеют. Возможности из года в год выезжать в нужные места и приобретать необходимое — увы, не более чем мечта. Собрание формировалось из того, что удавалось получить, привезти, сохранить. И именно этот путь, как мы увидели, привел к впечатляющему результату.
Музею чуть более ста лет — в следующем году исполнится 95. Меховые изделия в собрании представлены как ранними образцами, так и предметами, поступившими в основном в 1970–1980-е годы; есть и вещи, созданные уже в XXI веке. Та коллекция, которую мы показали, наглядно демонстрирует, какая огромная работа была проделана по укомплектованию фонда и сохранению его наследия.
Что стало для вас главным открытием в работе над выставкой?
Один из таких моментов связан с раскрытием птичьей темы. Для этого мы обратились к одеялу из птичьего меха, хранящемуся в наших фондах. Предмет этот известен, но экспонируется редко: стоит его поднять — начинают лететь перья, что делает его сложным для показа. Однако в контексте данной выставки он оказался абсолютно уместен. Для него была изготовлена специальная витрина: одеяло разместили на стеклянной поверхности, а снизу установили зеркало, что позволило, не переворачивая экспонат, увидеть изнанку и то, как стыкуются птичьи шкурки. В этикетке значилось, что он поступил в музей в 1936 году. Мы вдруг осознали: это один из старейших предметов во всей нашей коллекции. Кроме того, он на редкость хорошо сохранился. И таких одеял крайне мало. Для нас это стало подлинным открытием.
Одеяло находилось почти у входа, и посетители сразу обращали на него внимание, удивлялись: 1936 год! Журналисты на открытии выставки также отдельно отметили этот предмет. Так что это не открытие в смысле «раньше не знали, а тут узнали», а скорее случай, когда предмет вдруг заиграл по-новому и добавил в экспозицию неожиданную ноту.
Еще один момент, который можно назвать почти научным открытием, — это неожиданная атрибуция. На выставку мы привезли из Тюменского музейного объединения меховой подклад. В экспозиции два таких подклада стояли зеркально, в двух витринах: один — с реки Юган, другой — с реки Демьянки. Мы планировали рассказывать именно о юганском и демьянском происхождении этих предметов.
На открытии выставки случилось неожиданное. К нам пришла коллега-этнограф: смотрев экспонаты, она сразу вспомнила одно издание — живописный альбом, где эстонские художники зарисовали предметы хантыйской одежды. И в этом альбоме она обнаружила именно тот самый сах, который стоял у нас в витрине. Важно, что у нас был только подклад — верхняя часть не сохранилась, а на рисунке был виден облик предмета целиком. И тут выяснилась любопытная деталь. В нашей музейной атрибуции имя мастерицы отсутствовало. Вместо этого была довольно запутанная формулировка: сах принадлежал матери такого-то, который был отцом такого-то: использовалось три или четыре родословных термина. Мы даже не стали выносить это в этикетку. А в альбоме оказалось имя, отчество и фамилия мастерицы. Выяснилось, что она родилась на Югане (это юганская традиция), но впоследствии переехала на Демьянку. Сах, созданный в юганской традиции, оказался привязан к демьянской группе. Мы смогли уточнить атрибуцию — и это стало для нас еще одним открытием.
Как выстраивалась визуальная и эмоциональная атмосфера выставки? Что было в основе художественного оформления?
Я хочу выразить признательность и искреннее восхищение нашему дизайнеру Оксане Белогай. Выставка носила название «Теплый Север» и должна была рассказывать о том, как тепло в наших шубах, но чтобы зритель по-настоящему ощутил это тепло, ему сначала следовало почувствовать холод. Именно на этом контрасте строилось визуальное решение.
Синяя подсветка снизу создавала иллюзию айсбергов в океане — холодных островов, на которых разместились теплые шубы. Этот прием сыграл на противопоставлении холода и тепла, придав экспозиции изящество. Существовала опасность, что рядовая расстановка манекенов может напомнить комиссионный магазин: когда посетители перестают осознавать, что находятся в музее, и начинают трогать экспонаты. Благодаря красоте и утонченности созданной атмосферы нам удалось этого избежать.
Дополнительно мы ввели звуковое сопровождение — свист ветра и завывание метели, чтобы подчеркнуть: шуба здесь не роскошь, а жизненная необходимость. Девизом выставки стала формула: сибиряк не тот, кто не мерзнет, а тот, кто тепло одевается. И, наконец, мы раз в час транслировали записанный особым образом прогноз погоды: «минус 45, потеплеет до минус 35». Это настраивало зрителей на осознание северного контекста, в котором шуба обретает свое подлинное значение.
Какой мерч вы запустили к выставке?
Для того чтобы посетитель мог осмысленно ориентироваться в экспозиции, мы подготовили листовки с картой. Они поясняли, что каждый экспонат занимает определенное место не случайно — все подчинено единой логике и смысловой структуре выставки.
В экспозиции мы использовали манекены, а значит, лица на них отсутствуют. В музейной практике манекены с лицами считаются дурным тоном — это воспринимается как некрасиво, даже пошло. Негативных коннотаций здесь немало. Однако нам хотелось, чтобы на выставке лица все-таки присутствовали.
Особое внимание мы уделили тому, что можно назвать позиционированием экспонатов через их носителей. К выбору моделей мы подходили осознанно: если в экспозиции представлена шуба казымских хантов, то и модель должна быть из казымской среды. От этого принципа почти не отступали, хотя для каждой локальной группы найти подходящего человека было непросто. У нас была возможность пригласить людей пожилого или среднего возраста, но мы сознательно искали молодых. Нам не хотелось, чтобы у зрителя сложилось впечатление, что обские угры ассоциируются только со старшим поколением. Более того, мы выбирали людей, известных в культурной и научной среде: среди них — кандидат наук, режиссер, популярная телеведущая. Задача расширить круг узнаваемых лиц — себя оправдала.
Сначала мы планировали создать двенадцать этнопортретов. Но затем поняли, что многокомпозиционная фотосессия, в которой участвуют несколько человек, дает возможность сделать календарь. Так фотографии можно было использовать шире, и идея оказалась удачной: получился востребованный сувенирный продукт. У такого формата есть и практическая польза. Время сейчас технологичное, кто-то пользуется часами, кто-то — гаджетами, но настенный календарь не потерял актуальности. Многие ценят его как элемент дизайна и как подарок. Приятно, когда продукт можно держать в руках. Календари, кстати, разошлись в Министерство культуры и другие организации.
Как проходят этнографические экспедиции?
Экспедиции остаются одной из самых важных частей научной работы музея. Именно в полевых исследованиях собираются мате- риалы, которые позже становятся основой научных публикаций, музейных коллекций и выставочных проектов. О том, как проходит эта работа и почему живое общение с носи- телями традиции остаётся незаменимым источником знания, мы поговорили с Оксаной Белогай.
Белогай Оксана Ивановна, заведующая отделом природы БУ ХМАО-Югры «Музей Природы и Человека»
— Как вы пришли к работе с экспедициями и из чего она состоит?
Сейчас мы говорим об этнографических экспедициях, но по специальности я археолог. До этого много лет участвовала в археологических экспедициях. К этой профессии я пришла примерно в пятом классе: тогда, увидев по телевизору передачу про раскопки гробницы Тутанхамона, я очень захотела стать археологом.
Позже я закончила Томский государственный университет — один из лучших университетов Сибири и России в целом. Исторический факультет, кафедра археологии, этнографии и исторического краеведения. Мы проходили спецкурсы по этнографии, и тему дипломной работы я писала на стыке археологии и этнографии.
Экспедиции сопровождают меня с первого курса — буквально с практики — и продолжают быть частью моей работы до сих пор. Для меня это нормальная деятельность. Другое дело, что этнографические экспедиции имеют свою специфику, но, тем не менее, это одна из самых любимых частей моей работы в музее, где я уже достаточно давно работаю.
— В заключается специфика этнографических экспедиций?
Если археологические экспедиции в основном связаны с изучением культурного слоя, хотя там, безусловно, есть общение с людьми, есть проводники, собирается информация — то этнографические экспедиции, по крайней мере те, которые мы организуем с коллегами, непосредственно связаны с работой с людьми. С информантами, как их называют этнографы. Это главная специфика.
Существуют определенные методы сбора информации. Существует множество публикаций о том, как правильно ездить в экспедиции, как общаться с людьми и так далее, но многое зависит от подготовки. Мы, конечно, готовимся к поездкам: они у нас не спонтанные. Работа строится по плану индивидуальной научно-исследовательской деятельности. Подготовка начинается с написания плана научно-исследовательской работы и деления ее на этапы. Работа всегда ведется по определенной теме. Например, я занимаюсь этноботаникой — дисциплиной на стыке этнографии и ботаники.
У нас, как правило, комплексные экспедиции, к которым мы готовимся заранее. В последнее время работаем в Березовском районе — одном из районов, приравненных к районам Крайнего Севера, а ныне еще и к арктической территории страны, в районе Приполярного Урала. Мы ведем свои исследования в горной местности.
Я работаю, как правило, с коллегой-ботаником. Моя подготовка заключается в том, чтобы собирать у жителей населенных пунктов информацию об использовании растений в традиционной культуре. Для этого создаются опросники. Они разработаны не лично мной: я пользуюсь опросником, созданным коллегой-этноботаником из биологического института в Санкт-Петербурге, и перерабатываю его под свои задачи. С этими анкетами мы выезжаем на полевые работы.
На месте я встречаюсь с людьми: это очень сложная работа. Представьте, что нужно подойти к незнакомому человеку на улице и сказать: «Расскажите, пожалуйста, о себе». Однако мы много лет исследуем эту территорию, у нас появились знакомые, даже друзья, которые помогают нам, передают контакты. Люди нам доверяют, и это очень важно. Работа с информантами требует строгой этики. Важно зарекомендовать себя как исследователя, которого и в следующий год пустят к себе работать. Мы приходим в дома к людям, они рассказывают личные истории, мы собираем биографические данные, а также фиксируем, как использовалось то или иное растение.
Практическая часть работы включает сборы, рюкзак и сложную логистику. Местность, где мы работаем, как правило, удаленная. Мы добираемся туда машинами, самолетами, реже вертолетами, иногда по воде. Это тоже интересная и местами сложная специфика, но для нас она уже привычна.
— Как часто проводятся экспедиции? Сколько их бывает в год и какова обычно их длительность?
Самое большое коварство для тех, кто любит полевую работу, в том, что мы готовы работать в экспедиции круглогодично. Раньше этнографы выезжали «в поле» не на две-три недели, и тем более не на несколько дней. Они уезжали на три года, чтобы войти в среду, вжиться, собрать максимум материала и выучить язык. У нас, к сожалению, все это ограничено финансами.
Мои экспедиции могут проходить и зимой, и летом. Например, в прошлом году я ездила в село Саранпауль, один из самых предгорных населенных пунктов, на Олимпиаду оленеводов. Этот праздник проводится раз в два года. Цель поездки была собрать информацию о том, как хранили меховые изделия и с помощью каких растений это делалось. Зима оказалась самым подходящим временем, потому что люди именно тогда носят эти изделия. Летом мы обычно выезжаем в июле. Это наиболее комфортное время для Приполярного Урала: климат там немного отстает от календарного, условно говоря, июнь наступает в июле. Именно тогда мы планируем экспедиции.
В целом для этнографа поездка может быть уместна в любое время года, но все зависит от темы исследования. Если этнограф собирает материалы по сбору урожая — логично, что он поедет осенью. Если работа связана с календарными праздниками, обрядами или деятельностью людей, экспедиция планируется на соответствующий период. Строгой привязки нет: все определяется темой работы.
— Вы упомянули опросники и анкеты. Подскажите, как вы в целом документируете материалы? Какие еще существуют инструменты и механики?
Сейчас широко используются цифровые аудио- и видеозаписи. При этом многое зависит от того, разрешает ли информант себя записывать.
Есть люди, которые категорически не хотят сниматься на видео — тогда мы просим разрешения записать их на диктофон. Если и это невозможно, всю информацию фиксируем в полевом дневнике. Дневник, кстати, ведется в любом случае. Таким образом, мы используем и классические методы (ручку и тетрадь), и современные цифровые средства.
Сейчас не возят тяжелые видеокамеры: чаще всего используется телефон с хорошей функцией видеозаписи, и этого достаточно. Кроме того, я снимаю этно-портреты и беру с собой профессиональную фототехнику, которая тоже способствует фиксации материала.
— Бывает ли так, что в процессе экспедиции меняется исследовательский вопрос или изначальное направление работы?
Искушение возникает постоянно, потому что этнография, этнология и социальная антропология развиваются на стыке наук. Часто за историями растений хочется углубиться в антропологический срез сообщества, с которым работаешь. Иногда это уместно, иногда нет, потому что прежде всего нужно довести свою тему до конца. Например, моя тема по сбору растений должна в итоге вылиться в словарь фитонимов, где будут русские названия, латинская атрибуция и названия на языке носителей культуры: северных манси и коми.
Тем не менее тематические уходы случаются. Например, зимой собираем материалы об оленеводах, хотя чаще моя работа связана с летом и последствиями сбора летнего растительного сырья. Это нормально. Но планирование темы и ее доведение до конца — то, к чему стремится любой исследователь.
— Бывают ли случаи, когда по независимым от вас обстоятельствам ожидания сильно расходились с предварительными планами экспедиции?
Такое случается, потому что мы работаем с живым человеческим сообществом. Я участвовала в этнографических экспедициях, где не была руководителем, и они были очень сложными с точки зрения логистики. Мы передвигались на лодках, а июнь выдался неспокойным: физически было невозможно перемещаться, несколько раз попадали в шторм, что было опасно для здоровья. Срок экспедиции подходил к концу, и мы не смогли попасть на запланированные точки работы.
— Если перейти к вопросу о работе с музеем, что происходит с материалами после возвращения из экспедиции? Как они используются?
Это важнейшая часть и большая специфика музейной работы. Предметы, которые мы привозим из экспедиции, проходят камеральную обработку: их описывают, атрибутируют, принимают на временное хранение фонда. После обработки предметы этнографии часто требуется вымораживать и обеззараживать от насекомых, которые могут попасть в фонды.
Затем предмет передается на экспертную фондово-закупочную комиссию, где принимается решение о приеме экспоната в основной или научно-вспомогательный фонд. Бывает, что предмет отклоняют по разным причинам.
Уже более десяти лет в конце года у нас проходит итоговая выставка «Итоги полевого сезона». Мы, пусть в небольшом формате и с частично необработанными материалами, обязательно представляем свои полевые сборы: этнографы, археологи, палеонтологи, биологи, историки и другие специалисты.
Это важно, потому что мы показываем материалы посетителям — им интересно, они задают вопросы. Мы проводим открытия выставок, иногда в формате небольших конференций. Это повод гордиться нашей исследовательской работой: несмотря на сложности, чаще всего финансовые и кадровые, мы ее продолжаем.
Далее предметы попадают на крупные выставки — как в стационарную экспозицию музея, так и на выездные. Кроме того, возобновилась каталогизация: предметы включаются в музейные каталоги и используются в докладах. Мы выступаем на конференциях, что важно для представления музея научному сообществу. Предметы, таким образом, ведут очень активную жизнь.
— Вы упомянули про процесс отбора. Можете поделиться, какие существуют критерии включения предмета в музейное собрание и фонды?
Прежде всего важна подлинность экспоната. Сейчас довольно сложно находить и привозить традиционные предметы середины или начала XX века. Но даже если изделие создано мастерицей сегодня, важно, чтобы оно соответствовало канонам, либо чтобы отступление от канона было настолько интересным, что экспонат может быть принят в фонды.
Также важны прозрачность документации и согласие владельца. Бывали случаи, когда спустя 5–10 лет потомки передавших предмет обращались в музей, чтобы вернуть его как семейную реликвию. Но государственный музейный фонд не отчуждается и принадлежит государству, поэтому на начальном этапе важно соблюсти все формальные требования.
Далее учитывается, попадет ли предмет в основной фонд. Он должен быть в хорошей сохранности. Если у предмета интересная история, но он не подлежит реставрации, его нельзя принять в основной фонд — тогда он может попасть в научно-вспомогательный фонд либо быть отклонен. В целом ключевые критерии: подлинность, ценность и аттрактивность, сохранность, прозрачность документации и полнота описания в базе данных.
— Вы собираете не только классические образцы, но и практику местных обычаев. Нормально ли, что предметы в фондах со временем пересматриваются и переатрибутируются?
Зачастую на момент приема не хватает каких-либо данных. Позже появляются новые источники, и предмет можно переатрибутировать или дополнить. Часто сначала сложно понять, что это за объект, а со временем, благодаря публикациям и общению с коллегами, выясняется его время или назначение.
— Как вы решаете вопросы репрезентации? Бывают ли разногласия в том, как показывать предмет в музее?
Возникают серьезные дебаты как по приему предмета, так и по способам его экспонирования. Особенно в этнографии много вопросов касается культовой атрибутики. Очень важно показать предмет корректно, чтобы не вызвать недовольство местного коренного сообщества, ведь культура живая.
Мы, например, при представлении таких экспонатов приглашаем специалистов из среды коренных малочисленных народов Севера — ханты, манси, коми и других. Мы проверяем правильность показа и атрибуции, потому что с атрибуцией иногда возникают проблемы. Поскольку мы работаем в Ханты-Мансийском округе, учитываем его специфику. Серьезных конфликтных ситуаций пока не было, хотя сложные моменты, безусловно, возникают, и мы стараемся их решать.
— Вы уже упоминали ежегодную выставку итогов полевой работы. Как в целом связана экспедиционная деятельность с выставочной? Бывает ли, что результаты одной или нескольких экспедиций задают темы для отдельных экспозиций?
В принципе любое наше направление может быть представлено в виде моно-выставки по итогам исследований. Например, в ноябре этого года планируется выставка с необычным названием «Флора и этнография». Она будет посвящена результатам моих четырех летних экспедиционных исследований. Материалы будут представлены так, чтобы они были правильно интерпретированы и понятны посетителю, потому что в первую очередь мы работаем для аудитории.
— Чем бы еще вы хотели поделиться с нашими читателями, что необходимо важно знать о вашей работе?
Мы всегда открыты для сотрудничества, готовы быть частью исследовательских проектов, принимать совместные экспедиции и решать организационные вопросы. Коллеги могут присоединяться. Мы не закрытое сообщество и всегда рады поддержке, как интеллектуальной, так и физической.
Летом 2026 мы снова планируем выезд на Приполярный Урал. Экспедиция комплексная: с нами поедут дендролог, палеонтолог и я. Мы снова привезем комплексный материал. Если мы едем в отдаленные и труднодоступные места, это чаще всего поездка научным сообществом. Там мы постоянно встречаем коллег с территории округа, или кто-то присоединяется к нам.
Поэтому — добро пожаловать в Югру и в наши экспедиции!
Этнодевичники в Музее Природы и Человека
Интервью с Оксаной Белогай раскрыло «полевую» сторону работы музея: экспедиции, сбор материалов, бережный диалог с носителями традиций. Но исследовательская работа обретает новое звучание, когда её результаты возвращаются к людям в формате живого, тёплого общения.
Именно таким пространством встречи стали этнодевичники — проект, который органично соединил музейные коллекции, научное знание и камерную атмосферу доверительного разговора о культуре, традициях и месте женщины в них.
Формат девичников стал для музея не просто интересной инициативой, а важной частью культурно-просветительской работы. Как отмечается в материалах музея, такой камерный, тёплый и вместе с тем содержательный формат позволяет говорить о серьёзных темах живо, открыто и по-настоящему заинтересованно.
Для музея это эффективная площадка продвижения выставочных проектов этнографической и краеведческой направленности. Девичники дают возможность по-новому взглянуть на темы, которые порой кажутся забытыми, но в действительности составляют основу нашей культурной памяти. Через личные истории, традиции, предметный мир прошлого мы возвращаемся к истокам, осмысливаем наследие и заново открываем его для себя и современного зрителя.
Особенно ценно, что формат находит живой отклик у аудитории: более 200 участников уже стали частью встреч, и это отличное подтверждение того, что интерес к родной истории, традициям и культурным корням не только сохраняется, но и растет.
Наталья Сайнакова, заместитель директора по развитию Музея Природы и Человека и куратор проекта «Этнодевичник „, провела интервью с коллегами-сокураторами и приглашенным специалистом. О том, как зарождался формат, какой отклик он находит у аудитории и как в нем сочетаются научная достоверность и теплота общения, рассказывают кураторы проекта. Участницами интервью стали Олеся Гелева, Оксана Белогай и Наталья Тучкова. Мария Онохова, специалист по связям с общественностью музея, подготовила подборку фотографий и публикаций.
Наталья Сайнакова, заместитель директора по развитию Музея Природы и Человека, кандидат исторических наук, этнограф, куратор проекта „Этнодевичник“
О формате — в диалоге с кураторами и специалистами
Этнодевичник — это про прошлое или про настоящее?
«Это, безусловно, про настоящее. Прошлое в данном случае — это тот богатый материал, та основа и тема для разговора, которая нас объединяет. Но сам разговор, сама встреча — она про нас сегодняшних. Мы не пытаемся реконструировать музейный экспонат или законсервировать быт. Мы говорим о „женщине в традиционной культуре“ через призму живых людей — наших гостий, которые сегодня являются хранительницами этой культуры. Они не актрисы в историческом театре, они наши современницы».
Оксана Ивановна Белогай, заведующая отделом природы, этноботаник, этнограф-краевед, куратор выставочного проекта «Тёплый Север»
Этнодевичник — это событие «только для своих» или открытый формат? Может ли прийти мужчина (как гость, фотограф, исследователь) и не разрушит ли это магию?
Название «девичник» здесь говорит скорее о форме, об интонации разговора. Мы создаем пространство доверительного «разговора по душам», «посиделок», как это было в традиции, когда женщины собирались вместе для рукоделия или общего дела. И в этом смысле, да, у мероприятия есть своя экология.
Вопрос с мужчинами — тонкий, и мы к нему подходим гибко. В наших правилах нет жесткого запрета «вход только для женщин». Но важно понимать контекст.
Главные героини — женщины. Истории, которые рассказывают наши гостьи из общин — это часто очень личные, сокровенные знания, передававшиеся по женской линии. Иногда присутствие постороннего мужчины (даже самого доброжелательного исследователя) может изменить интонацию разговора, сделать его менее откровенным. Мы не хотим превращать живую беседу в отчет.
Формат присутствия. Если это профессиональная необходимость (фотограф для СМИ, исследователь, которому важно видеть реакцию аудитории), мы всегда решаем это индивидуально. Обязательно предупреждаем гостий и спрашиваем их согласия. Фотограф, как правило, работает максимально бесшумно и тактично, чтобы «растворяться» в пространстве. Исследователь может быть включенным наблюдателем.
Магия. Разрушить «магию» может не столько присутствие мужчины само по себе, сколько нарушение правил этого пространства. Если мужчина приходит как равный, уважающий слушатель, желающий понять женский мир — это одно. Если он приходит с позиции «внешнего наблюдателя» или, что еще хуже, нарушит доверительность беседы — это совсем другое.
Пока что наш опыт показывает, что в основном это пространство востребовано женщинами, и мы рады создавать его для них. Но мы открыты к диалогу и всегда готовы обсуждать формат участия с теми, кому это действительно нужно для работы или глубокого интереса.
Этнодевичники сегодня — это тренд. Как не провалиться в «поп-этнику» и сохранить научную честность, при этом оставаясь интересными широкой аудитории? Где вы для себя эту грань проводите?
Это, пожалуй, самый важный профессиональный вопрос для нас. Грань здесь очень тонкая, и мы постоянно ее ощущаем. Для нас она строится на трех принципах:
- Герои, а не спикеры. Мы не приглашаем актрис, переодетых «под этнику», и не нанимаем тамаду для проведения «обрядов». Наши спикеры — это реальные женщины из коми-зырянской общины, мансийские мастерицы. Они не играют роль, они делятся жизнью. Это гарантирует аутентичность. Научная честность здесь заключается в том, что информацию мы получаем из первых рук, от носителей традиции, а не из Википедии.
- Контекст, а не декор. Выставка «Тёплый Север» — это не просто фон с оленьими рогами. Это серьезная выставочная работа. Подлинные предметы, этнографические костюмы, которые нас окружают, задают высокую планку и правильный настрой. Они сами по себе являются «научным редактором» мероприятия. Когда рядом с тобой находится подлинный артефакт вековой давности, уходить в пустую стилизацию уже не хочется.
- Диалог, а не лекция. Мы избегаем менторского тона «сверху вниз», когда музейный сотрудник вещает «истину». Мы создаем ситуацию равного разговора: гостья из общины, мастерица, посетительница. Мы задаем вопросы, на которые нам самим интересно услышать ответ. И здесь широкой аудитории интересно именно это — живые эмоции, личные истории. Это и есть та «магия», о которой мы говорили: возможность почувствовать, что традиция — это не пыльный учебник, а пульсирующая жилка, которая бьется в женщинах прямо сейчас.
Мы не гонимся за трендом, мы просто нашли форму, которая позволяет нам честно и увлекательно говорить о том, что мы любим — о культуре, истории и человеке. Если это становится трендом, значит, мы попали в какую-то важную общественную потребность в подлинности и тишине.
Вопрос про аутентичность: вы используете подлинные музейные предметы в ходе девичника? Или это тактильные копии? Можно ли трогать экспонаты?
На мой взгляд аккуратно с почтением и нежностью можно притрагиваться к любым экспонатам. Если это нужно для передачи смысла, для какого-то серьезного дела, то, наверное, можно. В принципе, чтобы говорить про традиции прошлого не обязательно доставать раритеты из фондов музея. Это приятный бонус, что музей может предоставить «живой» экспонат на мероприятие. Можно показать копии или презентацию.
Наталья Тучкова, главный научный сотрудник отдела истории и этнографии, доктор исторических наук, куратор выставочного проекта «Теплый Север».
Чем «этнодевичник» в музее принципиально отличается от реконструкции традиционного девичника в фольклорном клубе? Где проходит грань между «музейной экспозицией» и «живым ритуалом»?
Реконструкция девичника призывает воспроизвести полностью часть свадебного обряда. Чаще всего такое действие признано дать возможность участникам данного действия пережить опыт наших предков в подготовке к свадьбе. Этнодевичник позволяет создать повод для современных девушек в простой досуговой форме поговорить о русском культурном наследии современным и понятным языком.
Олеся Гилёва, директор АНО «Русский дом», этнокультуролог, руководитель студии русского фольклора Окружного дома народного творчества.
Насколько вы позволяете себе «додумывать» традицию? Ведь мы точно не знаем, о чём шептались девушки на посиделках в XIX веке, и вряд ли они говорили языком современной психологии.
Занимаясь исследованиями, мы прежде всего выстраиваем свою деятельность на фольклорных экспедициях, а также трудах первых исследователей 19-20 веков. Конечно, мы не можем точно знать, о чем переживала конкретная личность. Но исследуя огромное количество экспедиционного материала, можно понять суть молодежных вечёрок, посиделок и девичников. Через данную деятельность можно провести сравнительный анализ психологического портрета современного человека и жителя прошлых столетий. Формат этнодевичника позволяет поразмышлять о схожести и разнице с нашими предками. Это не вымысел, а рассуждения самой аудитории. Ну и конечно, чтобы воспроизвести подобное мероприятие, как подлинное-необходимо ставить перед музеем иные цели, например- «Реконструкция свадебного обряда по экспедиционным материалам"+ важно указать конкретный регион и хотя бы десятилетие, чтобы отразить влияние исторических факторов. Но это уже формат другого события.
Как вы отбираете традиции? Бывает ли, что какой-то обряд красиво выглядит, но по сути был травматичным для женщины (например, насильственное замужество) — вы его включаете в программу или табуируете?
Мы ничего не исключаем! Даже, если были странные для современного человека факты, обычаи, обряды. Мы о них рассказываем с точки зрения ментальности той эпохи. И даем возможность аудитории самим поразмышлять на тему пользы или вреда этих действий. (Чаще данные факторы приводят аудиторию к позитивным выводам о современном законодательстве)
Есть ли запрос на этнодевичники от подростков, мам с дочками? Чем детский/семейный взгляд на традицию отличается от взрослого?
Скорее через этнодевичник, данная категория получает направление на ряд своих семейно-бытовых и детских мероприятий. Само понятие — девичник-это молодёжная форма общения и нет смысла ее адаптировать под другую аудиторию. Но посетители (семейные) через этнодевичнк открывают для себя в целом удивительный мир русской культуры и получают ориентир по поиску мероприятий, ориентированных на их статус.
Если бы у вас была полная свобода и бюджет, какой идеальный этнодевичник вы бы сделали? Куда бы поехали за вдохновением (экспедиция, другой музей, стажировка)?
У нас был опыт реализации проектов «Школа девичества», «Приключения иностранцев в России 19 века» — это идеальные проекты-вдохновители для развития проекта «Этнодевичник». Все они реализованы в русской старожильческой избе, с полным погружением в эпоху. На сегодняшний день для реализации нам необходима настоящая русская изба, с работающей печью и самоваром на углях и костюмерная на 30 комплектов копий этнографических костюмов русских старожил. Именно такой формат позволяет не просто организовать форму досуга, а влиять на качество духовного развития личности. Если говорить о конкретной локации- сегодня стоит на очереди в департаменте памятников архитектуры на реставрацию дом купца Василия Трофимовича Земцова по улице Кирова. Как только в нем проведут реконструкцию-можно смело переносить в трансформированном виде проект «Этнодевичник».
Итоги первого сезона и планы
Мы видим интерес к камерным встречам, живому общению и возможностям не просто посетить музей, а провести время в тёплой атмосфере, объединяющей единомышленников. Поэтому девичники стали естественным продолжением диалога с нашей аудиторией — форматом, где можно узнавать новое, делиться впечатлениями и отдыхать душой.
В июле 2026 году формат этнодевичников в Музее будет реализован на выставке «Русская свадьба» Государственного исторического музея (г. Москва).
Наталья Сайнакова, заместитель директора по развитию Музея Природы и Человека, кандидат исторических наук, этнограф, куратор проекта «Этнодевичник»
Читать далее
На следующей странице — обзор проекта «Вышитая карта России» от Чувашского национального музея.
