Расцвет брутализма в разных регионах был совпадением трёх устойчивых факторов: послевоенная реконструкция, рост государственных и квазигосударственных программ строительства, и технологическая нормализация железобетона как материала массовой архитектуры. [Harwood, 2015]
В этой связке брутализм работал как публичный язык, который делает видимыми производство, конструкцию и инфраструктуру здания, и как профессиональная «этика прямоты», артикулированная в британском дискурсе «New Brutalism» [Banham, 1955]
Европа «as found»
Европейская траектория расцвета наиболее отчётливо фиксируется в Великобритании, где «New Brutalism» в середине 1950-х оформляется как критико-теоретическая рамка, а не только как набор приёмов. В этой рамке ключевыми становятся требования к читаемости здания как системы и к «as found» установке, то есть к принятию повседневной реальности и её материалов без эстетического «облагораживания». [Banham, 1955]
Рейнер Бэнхем определил бруталистские здания через три критерия:
- Memorability as an image — запоминаемость как образа;
- Clear exhibition of structure — ясная демонстрация структуры;
- Valuation of materials 'as found' — оценка материалов «как есть».
В этом режиме бетон, сталь, кирпич и инженерные системы становились не скрываемой составляющей конструкции, а визуальным языком здания, который должен демонстрировать способ производства и структурную логику. [Banham, 1966]
Парк-Хилл, Шеффилд, Великобритания. Архитекторы: Джек Линн, Айвор Смит, 1961. Фото: Департамент архитектуры города Шеффилд
Концепция «улиц в небе» была впервые сформулирована Элисон и Питер Смитсонами в проекте Golden Lane (1952, нереализованный). Идея заключалась в создании широких галерей и терасс, обеспечивающих горизонтальный доступ к квартирам и связывающих здания в пешеходную сеть, отделённую от транспортной инфраструктуры. [Cunha Borges, Marat-Mendes, 2019]
Идея получила свою реализацию в трёх проектах: Парк-Хилл (1961), Робин Худ Гарденс (1972) и Барбикан (1969-1980).
Используя концепцию Ле Корбюзье Unité d’Habitation в Марселе, концепция Смита и Линна была «революционной», сочетая deck access (доступ с галерей) с расширением социальных удобств.
Парк-Хилл, Шеффилд, Великобритания. Архитекторы: Джек Линн, Айвор Смит, 1961. Фото: Паоло Маргали
Робин Худ Гарденс, Лондон. Архитекторы: Элисон и Питер Смитсон, 1966-1972. Фото: Сандра Лусада
Особняк Барбикан, Лондон. Архитекторы: Чемберлин, Пауэлл и Бон, 1969-1980. Фото: Марианна Тедешини
Особняк Барбикан, Лондон. Архитекторы: Чемберлин, Пауэлл и Бон, 1969-1980. Фото: Марианна Тедешини
Уже на уровне институций расцвет брутализма в Европе подпитывался тем, что в 1950–1970-х годах резко увеличилось количество публичных заказов, связанных с жильём, образованием, здравоохранением и инфраструктурой. [Harwood, 2015, 342]
Здание О’Доннелла, Мадрид, Испания. Архитектор: Антонио Ламела Мартинес, 1964-1966. Фото: Хосе Эвиа
В результате бетонная монументальность и «читаемая» конструкция стали маркерами новой публичности, в которой здание предъявляло не фасадный образ, а систему, труд, ресурс и организацию. [Ortlepp, 2020, 200]
Королевский национальный театр, Лондон. Архитектор: Денис Ласдун, 1967. Фото: Дональд Милл
«В отличие от первобытных, мощных бруталистских монументов [Луи] Кана или [Ле Корбюзье] Корба, Habitat 67 Сафди предполагает спонтанное планирование. Habitat 67 представляет собой городскую концепцию экономичного, но гуманного строительства, выражающую индивидуальность, но при этом направленную на решение насущных общественных потребностей.» [Dezeen, 2014]
Хабитат 67, Монреаль, Канада. Архитектор: Моше Сафди, 1966-1967. Фото: Джеймс Бриттен
Хабитат 67, Монреаль, Канада. Архитектор: Моше Сафди, 1966-1967. Фото: Джеймс Бриттен
Автовокзал Престона (Preston Bus Station) представляет собой брутализм инфраструктуры — не жильё, не культурный центр, а утилитарное сооружение, возведённое в ранг архитектуры. Это один из немногих парковочных терминалов, получивших Grade II* listing. [Harriet Thorpe, 2022]
Инфраструктура может быть архитектурой. Брутализм не ограничивается жильём и культурными центрами — он превращает утилитарные объекты в скульптурные формы.
Автовокзал Престона, Престон, Великобритания. Архитекторы: BDP, 1969. Фото: Архив BDP
Tribunal в Сиене демонстрирует брутализм, встроенный в исторический контекст средневекового итальянского города. Массивный бетонный объём, геометрическая строгость, минимум декора, включённые в историческую часть города.
Tribunal, Сиена, Италия. Архитектор: Пьерлуиджи Спадолини, 1969. Фото: Бенуа Сантьяр
Trellick Tower — один из самых узнаваемых бруталистских зданий Лондона.
Ключевая инновация: отдельно стоящая служебная башня с лифтами, соединённая с главным жилым блоком каждые три этажа.
В 1980-90-х Trellick была синонимом упадка и преступности. Но к 2000-м стала иконой лондонского брутализма, появляясь на обложках журналов, в фильмах, в поп-культуре.
Trellick Tower, Лондон. Архитектор: Эрнё Голдфингер, 1972. Фото: Дэвид Кэрнс
Ruhr-Universität Bochum представляет собой университет-мегаструктуру. Не набор отдельных зданий, а единая горизонтальная система, которая тянется на сотни метров.
Рурский университе, Бохум, Германия. Архитекторы: Хентрих и Печниг, 1974. Фото: Харальд Хальфпапп
Wotruba-Kirche демонстрирует, как здание может превратиться в скульптуру. 152 бетонных блока разного размера, уложенные в асимметричную композицию, которая одновременно хаотична и упорядочена.
Церковь Wotruba, Вена, Австрия. Архитектор: Фриц Вотруба, 1974-1976. Фото: Лоренцо Сандри
Церковь Wotruba, Вена, Австрия. Архитектор: Фриц Вотруба, 1974-1976. Фото: Джошуа Кеб
Lycée Sainte-Marie представляет собой брутализм образования во французском контексте. Массивные бетонные объёмы, минимум окон, крепостная эстетика. Здание кажется закрытым от мира, обращённым внутрь себя.
Это отличается от британского подхода (Park Hill, Robin Hood Gardens), где акцент на открытости и интеграции с городом.
Lycée Sainte-Marie, Верпильер, Франция. Архитектор: Жорж Адилон, 1976. Фото: Стефано Перего
Европейский брутализм 1961–1980 годов представляет собой архитектурное воплощение идеи государства всеобщего благосостояния. Три принципа Бэнхэма — запоминаемость образа, ясность структуры, честность материала — были не формальными приёмами, а этической программой.
«As found» означало не просто отказ от облицовки бетона, но отказ от архитектурной манипуляции. Если здание показывает, как оно построено, если материал предстаёт таким, каков он есть, если структура читается без маскировки — это архитектурный эквивалент политической прозрачности. Бетон становился языком честности: государство строит для народа, и это строительство должно быть видимым, понятным, прямым.
Если европейский брутализм был архитектурой «welfare state» (государства, которое строит для граждан), то советский брутализм скорее был архитектурой планового хозяйства.
Норма в СССР
Советский брутализм развивался в уникальных условиях плановой экономики и идеологического контроля, представляя собой парадоксальное сочетание утопических амбиций и жёсткой экономии. В отличие от западноевропейского брутализма, который часто выражал социал-демократические идеалы через честность материалов [Banham, 1966], советская версия была обусловлена промышленными возможностями и нормативными ограничениями.
Отель Duna Intercontinental, Будапешт, Венгрия. Архитектор: Йожеф Финта, 1969. /FLICKR
К середине 1960-х годов советская архитектура переживала переход от сталинского ампира к массовой типовой застройке. Постановление ЦК КПСС 1955 года «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве» положило начало эпохе стандартизации. Однако брутализм предоставил архитекторам возможность создавать выразительные формы в рамках ограниченной материальной палитры — прежде всего железобетона. [Кузнецов, 2019, 8] Отель Duna Intercontinental в Будапеште (Йожеф Финта, 1969) и Гостевой дом союза писателей в Севане (Геворг Кочар, 1965-1969) демонстрируют раннюю фазу, когда архитекторы социалистического блока экспериментировали со скульптурными возможностями бетона. [Sapunova, et all, 2025]
Гостевой дом союза писателей, Севан, Армения. Архитектор: Геворг Кочар, 1965-1969. Фото: Architectuul
Гостевой дом союза писателей, Севан, Армения. Архитектор: Геворг Кочар, 1965-1969. Фото: Architectuul
1970-е годы ознаменовали расцвет советского брутализма в республиках.
Комплекс «Три богатыря» в Алматы (Б. Чурляев, А. Петров, 1970) и незавершённый Дом Советов в Калининграде (Л. Мисожников, 1970) воплощали амбиции центральной власти через масштабные бетонные структуры. Министерство автомобильных дорог в Тбилиси (Г.Чахава, 1975) стало образцом того, как грузинские архитекторы переосмысляли брутализм через призму национальной идентичности.
Комплекс «Три богатыря», Алматы, Казахстан. Архитекторы: Б. Чурляев, А. Петров, 1970. /The Village Казахстан
Дом Советов, Калининград, Россия. Архитектор: Лев Мисожников, 1970. Не был достроен, демонтирован в 2024. /Wikipedia
Министерство автомобильных дорог, Тбилиси, Грузия. Архитектор: Георгий Чахава, 1975. Фото: Александр Иванов
Здания научных и медицинских учреждений демонстрировали веру в технократическое будущее. Российский онкологический научный центр им. Н. Н. Блохина (С. Хаджибаронов, 1973-1977) воплощал идеалы научного прогресса через строгую геометрию и открытую бетонную структуру.
Российский онкологический научный центр им. Н. Н. Блохина, Москва, Россия. Архитектор: С. Хаджибаронов, 1973-1977. Фото: Алексей Коженков
Российский онкологический научный центр им. Н. Н. Блохина, Москва, Россия. Архитектор: С. Хаджибаронов, 1973-1977. Фото: Алексей Коженков
Конец 1970-х — начало 1980-х отмечены появлением всё более амбициозных проектов, некоторые из которых остались незавершёнными. Канатная дорога в Иджеване (В. Лежава, 1980) символизирует разрыв между архитектурными амбициями и экономическими реальностями позднего СССР.
Этот период британский историк архитектуры Оуэн Хазерли называет «последним расцветом советского модернизма». [Hatherley, 2016]
Станция метро Еритасардакан в Ереване (C. Кнтехцян, 1978-1981) и Башня «Известий» в Москве (Дюбек Л., Остерман Н., Петрушкова А., 1981) демонстрируют, как брутализм проникал в инфраструктуру — от подземных пространств до высотной застройки.
Канатная дорога, Иджеван, Армения. Архитектор: Вахтанг Лежава, 1980 (не был достроен). /Аrchitectonic Travels
Станция метро Еритасардакан, Ереван, Армения. Архитектор: Спартак Кнтехцян, 1978-1981. /Pexels
Башня «Известий», Москва, Россия. Архитекторы: Дюбек Л., Остерман Н., Петрушкова А., 1981. /Pexels
1980-е годы стали эпохой наиболее выразительных примеров советского брутализма, когда архитекторы получили относительную творческую свободу в рамках государственных заказов.
Башни-близнецы в Алматы (Р. Саруханян, Е. Шолохова, И. Граве, 1984), Техническая библиотека в Тбилиси (Г. Бичиашвили, 1985) и Чувашский государственный театр оперы и балета (Р. Бегунц, В. Тенета, 1985) показывают разнообразие формальных решений при единстве материальной основы.
Пансионат «Дружба» в Ялте (И. Василевский и др., 1985) с его футуристическими формами и Институт робототехники в Ленинграде (Б. Артюшин, С. Савин, 1973-1987) представляют собой кульминацию советского технооптимизма, воплощённого в бетоне.
Башни-близнецы, Алматы, Казахстан. Архитекторы: Р. Саруханян, Е. Шолохова, И. Граве, 1984. /The Guardian
Башни-близнецы, Алматы, Казахстан. Архитекторы: Р. Саруханян, Е. Шолохова, И. Граве, 1984. /The Guardian
Техническая библиотека, Тбилиси, Грузия. Архитектор: Г. Бичиашвили, 1985. /Architectonic Travels
Техническая библиотека, Тбилиси, Грузия. Архитектор: Г. Бичиашвили, 1985. /Architectonic Travels
Чувашский государственный театр оперы и балета, Чебоксары, республика Чувашия. Архитекторы: Р. Бегунц, В. Тенета, 1985. Фото: Матеус К
Пансионат «Дружба», Ялта. Архитекторы: Игорь Василевский, Стефанчук, Канчели, 1985. Фото: Сэм Гловер
Институт робототехники и технической кибернетики, Санкт-Петербург, Россия. Архитекторы: Б. Артюшин, С. Савин, 1973-1987. /Hidden Architecture
Брутализм в СССР проникал не только в монументальную архитектуру, но и в повседневную среду обитания. Бетонные детские площадки 1970-1980-х годов стали уникальным феноменом советского дизайна — пространствами, где утопические амбиции материализовались в масштабе ребёнка. Скульптуры космических кораблей, динозавров, сказочных персонажей и абстрактных форм создавались из того же железобетона, что и государственные здания, превращая дворы в галереи модернистской скульптуры.
Детские площадки постсоветского пространства /Komnata.Online
Детские площадки постсоветского пространства /Komnata.Online
Последние проекты — Театр «Глобус» в Новосибирске (А. Салмин, В. Репин, 1984) и «Интурист Сибирь» (М. Пирогов, В. Добренко, В. Зонов, 1991) — создавались на фоне начинающегося кризиса советской системы. Завершение «Интуриста» в 1991 году, в год распада СССР, символически завершает эпоху советского брутализма.
1. Театр «Глобус», Новосибирск, Россия. Архитекторы: А. Салмин, В. Репин, 1984. 2. «Интурист Сибирь», Новосибирск, Россия. Архитекторы: М. Пирогов, В. Добренко и В. Зонов, 1991. /Komnata.Online
Советский брутализм возник как результат столкновения идеологических императивов, экономических ограничений и творческих амбиций архитекторов. От монументальных государственных зданий до детских площадок во дворах, бетон стал универсальным языком, выражавшим веру в индустриальное будущее и коллективные ценности.
Брутальная эстетика СССР отражала специфику централизованной системы: массовость производства, типизацию решений и одновременно стремление к монументальной выразительности в рамках ограниченной материальной палитры. Исследователь Филипп Штайнер отмечает, что советский брутализм «представлял собой попытку примирить модернистские идеалы с реальностью социалистического строительства». [Steiner, 2014]
Если в СССР брутализм развивался в условиях плановой экономики и идеологического единства, то в послевоенной Японии грубая форма возникала в совершенно ином контексте — на пересечении древних строительных традиций, травмы военного поражения и стремительной модернизации капиталистического общества. Там, где советский архитектор работал с массовостью и нормой, японский архитектор исследовал органический рост, изменчивость и синтез традиции с радикальным технологическим будущим.
Япония и тектоника
Японский брутализм возник в уникальном культурно-историческом контексте послевоенной реконструкции, где разрушенная страна искала архитектурный язык, способный одновременно выразить стремление к технологическому прогрессу и сохранить связь с национальной идентичностью. В отличие от европейского брутализма, тяготевшего к социальной утопии, или советского, служившего идеологическим целям, японский вариант представлял собой синтез западного модернизма, традиционной тектоники и футуристических мегаструктурных концепций. [Lin, 2016; Oshima, 2008]
Здание офиса префектуры Кагава, Такамацу, префектура Кагава, Япония. Архитектор: Кензо Тангэ, 1954-1958. /ArchDaily
Центральной фигурой этого процесса стал Кензо Тангэ (1913-2005), чьи ранние работы заложили основу для того, что можно назвать «структурным экспрессионизмом» японского модернизма. Его здание офиса префектуры Кагава (1954-1958) знаменует переломный момент: здесь впервые явно читается влияние Ле Корбюзье, но переосмысленное через призму японской деревянной архитектуры.
Критик Рейнер Бэнем отмечал, что Тангэ «не копировал Корбюзье, а извлекал из его языка элементы, резонирующие с японской традицией». [Banham, 1966, 89]
Массивные бетонные опоры здания перекликаются с колоннами синтоистских святилищ, создавая то, что исследователь Кеннет Фрэмптон назвал «критическим регионализмом» — попыткой создать модернизм, укорененный в локальной культуре. [Frampton, 2016, 270]
Здание офиса префектуры Кагава, Такамацу, префектура Кагава, Япония. Архитектор: Кензо Тангэ, 1954-1958. /ArchDaily
Страница манифеста «Metabolism: The Proposals for New Urbanism»
К началу 1960-х годов японская архитектура породила уникальное явление — движение метаболистов, официально заявившее о себе на Всемирной конференции дизайна в Токио в 1960 году.
Киёнори Кикутаке, Кисё Курокава, Фумихико Маки и Нобору Кавазоэ выпустили манифест, где архитектура рассматривалась как живой организм, способный к росту и изменению. [Koolhaas, et al., 2011, 129]
Это радикально отличалось от европейского брутализма, ориентированного на монументальность и стабильность.
Культурный центр Нитинан Кензо Тангэ (1962) демонстрирует переход от раннего структурализма к полноценному метаболистскому мышлению. Здание организовано как система модулей, потенциально способная к расширению — принцип, который Тангэ развил из традиционной японской концепции ма (間) — пространства-интервала, который не является пустотой, но потенциалом для роста. [Oshima, 2008, 234]
Культурный центр города Нитинан, Япония. Архитектор: Кензо Тангэ, 1962. /ArcStyle
Параллельно Такамаса Ёсидзака, работавший с Ле Корбюзье над проектом Марсельского блока, создает Межуниверситетский дом семинаров в Токио (1965). Это здание представляет собой почти археологический срез влияний: грубый бетон Корбюзье, модульная система японских традиционных построек и брутальная честность конструкции.
Межуниверситетский дом семинаров, Токио, Япония. Архитектор: Такамаса Ёсидзака, 1965. /Archi
Середина 1960-х знаменует пик утопического мышления японских архитекторов. Сатио Отани, ученик Тангэ, создает грандиозные структуры: Международный конференц-центр в Киото (1966) и Государственный международный центр (1966), где массивные бетонные объемы организованы как геологические формации, врастающие в ландшафт. Это соответствует концепции фудо (風土) — философии климата и среды, разработанной японским философом Тэцуро Ватсудзи, где архитектура не противопоставляется природе, но врастает в нее. [Tetsuro, Bownas, 1961, 5]
Международный конференц-центр, Киото, Япония. Архитектор: Сатио Отани, ученик Кензо Тангэ, 1966. /Международный конференц-центр Киото. Архив
Государственный международный центр, Киото, Япония. Архитектор: Сатио Отани, 1966. /Nippon
В 1968 году Ёдзи Ватанабэ проектирует дом доктора Минезаки в Сидзуоке — частную резиденцию, где брутализм проявляется в интимном масштабе. Обнаженный бетон, массивные объемы и резкие геометрические формы создают архитектуру, которая апеллирует к телесному опыту пространства. [Bognar, 1985]
Дом доктора Минезаки, Сидзуока, Япония. Архитектор: Ёдзи Ватанабэ, 1968. /Google Street View
Хироаки Мисава создает Церемониальный зал компании Yokogawa Kohmusho в Киото (1968) — здание, где брутализм сочетается с японской ритуальной традицией. Грубый бетон как бы становится фоном для церемоний, подобно тому как простая деревянная архитектура храмов служит сценой для синтоистских ритуалов.
Церемониальный зал компании Yokogawa Kohmusho, Киото, Япония. Архитектор: Хироаки Мисава, 1968. Фото: Кристофер Холлерер
Рубеж 1960-70-х годов — момент наивысшего технологического оптимизма, совпавший с экономическим бумом Японии. Кисё Курокава, наиболее радикальный из метаболистов, создает серию проектов, воплощающих идею архитектуры как потребительского продукта.
Мемориальная башня Столетия, Саппоро, Япония. Архитектор: Кисё Курокава, 1970. /ArchDaily
Мемориальная башня Столетия, Саппоро, Япония. Архитектор: Кисё Курокава, 1970. /ArchDaily
Мемориальная башня Столетия в Саппоро (1970) — грандиозная структура высотой 100 метров, построенная к столетию основания Хоккайдо. Курокава использует принцип «кора и содержимого»: постоянный каркас и заменяемые капсулы. Это архитектурное воплощение буддийской концепции непостоянства (мудзё, 無常), переосмысленной через технологический прогресс. [Kurokawa, 1977, 75]
Тангэ в этот год создает здание посольства Кувейта в Токио, где массивные бетонные формы организованы как абстрактная скульптура.
Здание посольства Кувейта, Токио, Япония. Архитектор: Кензо Тангэ, 1970. /Nippon
Кульминацией капсульного мышления становится Капсульная башня Накагин, единственный реализованный пример капсульной архитектуры для жилья. 140 префабрикованных капсул, прикрепленных к двум центральным шахтам, должны были заменяться каждые 25 лет.
Несмотря на утопичность концепции, здание стало иконой метаболизма и японского брутализма.
Личный дом архитектора Кисё Курокавы в Нагано представляет собой лабораторию его идей в меньшем масштабе: капсульная организация, гибкое пространство, диалог с природой.
Капсульная башня Накагин, Токио, Япония. Архитектор: Кисё Курокава, 1972. Фото: Фрэнк Робишон
Капсульная башня Накагин, Токио, Япония. Архитектор: Кисё Курокава, 1972. Фото: Фрэнк Робишон
Капсульная башня Накагин, Токио, Япония. Архитектор: Кисё Курокава, 1972. /ArchDaily
Дом архитектора Кисё Курокавы, Нагано, Япония. Архитектор: Кисё Курокава, 1973. Фото: Шинтаро Танака
Параллельно капсульной архитектуре развивалась идея морских городов — радикальная попытка решить проблему перенаселения Японии. Киёнори Кикутаке, один из основателей метаболизма, еще в 1960-м предложил концепцию «Морского города» (Marine City) — плавучих мегаструктур, способных расширяться органически, подобно живым организмам.
Частичной реализацией этой утопии стал Акваполис (1975) — плавучий павильон для международной выставки «Океан-75» на Окинаве. Эта полупогруженная структура демонстрировала возможность автономного существования на воде с собственными системами жизнеобеспечения. После выставки Акваполис был подарен Китайской Народной Республике, символизируя интернациональный характер метаболистской утопии. [Urban, 2011, 162]
Морской город: футуристическая мегаструктура Токио. Автор: Киёнори Кикутаке
Акваполис, Окинава, Япония. Архитектор: Киёнори Кокутаке, 1975. /Wikipedia
К началу 1980-х годов эйфория метаболизма угасает, уступая место более контекстуальному подходу. Мэрия Наго на Окинаве (1981) работы Atelier Zo & Atelier Mobile представляет собой синтез брутализма и традиционной окинавской архитектуры. Массивные бетонные формы перекликаются с оборонительными сооружениями замков Рюкю, а открытые галереи адаптированы к субтропическому климату. [Bognar, 2008]
Мэрия Наго, Окинава, Япония. Архитекторы: Atelier Zo & Atelier Mobile, 1981. Фото: Хироки Тойосаки
Кампус Огигаока Технологического института Канадзава, Ноноичи, Япония. Архитектор: Сатио Отани, 1967-1982. /Architectuur
Кампус Огигаока Технологического института Канадзава (1967-1982) Сатио Отани — грандиозный проект, строившийся 15 лет, демонстрирует эволюцию японского брутализма от структурализма 1960-х к более органичным формам 1980-х. Бетонные объемы организованы как искусственный ландшафт, интегрированный в холмистую местность.
Художественный музей Танимура (1983) Того Мурано представляет закат героической эпохи японского брутализма. Мурано, представитель старшего поколения модернистов, создает здание, где грубый бетон сочетается с традиционными материалами и формами, предвосхищая постмодернистский поворот японской архитектуры.
Художественный музей Танимура, Ниигата, Япония. Архитектор: Того Мурано, 1983
Японский брутализм представляет собой уникальный феномен, где грубая форма бетона стала медиумом для выражения глубоко укорененных культурных концепций: временности и непостоянства (мудзё), отношений между пространством и интервалом (ма), связи архитектуры и природы (фудо). В отличие от европейского социального брутализма или советского идеологического монументализма, японский вариант был одновременно технологически утопическим и культурно консервативным, устремленным в будущее и укорененным в традиции.
Движение метаболистов, неразрывно связанное с брутальной эстетикой, предложило видение города как живого организма — концепцию, которая сегодня вновь обретает актуальность в контексте экологического кризиса и необходимости адаптивной архитектуры. [Pompili, 2012, 70]
Многие здания этой эпохи находятся под угрозой сноса (как это случилось с Капсульной башней Накагин в 2022), что делает их документирование и исследование особенно важной задачей сохранения архитектурного наследия XX века.
